– А не думал ли ты о публике, когда спал с моей подругой в свободной палате? – мой голос звенит на весь коридор. – Вся больница, наверное, в курсе! Одна я, дура, узнала последней!

Марк молча берёт меня за локоть – крепко, но безукоризненно корректно, так, что со стороны и не придерёшься – и заводит в кабинет. Дверь за нами закрывается мягко, без единого хлопка.

– Сядь, – он кивает на кресло и наливает воду из графина. – Выпей. И давай без сцен, у меня обход через двадцать минут.

Я, разумеется, не сажусь и не притрагиваюсь к воде.

– Ты даже не будешь отрицать? – спрашиваю тихо, и в голосе невольно звучат умоляющие ноты.

Какой позор...

– Зачем? – Марк пожимает плечами и опирается на край стола. – Ложь это удел слабых, а я привык называть вещи своими именами. Да, у меня есть женщина, и я не собираюсь просить за это прощения, потому что это ничего не меняет. Ты – моя жена, мать моего сына. Твой статус никто не трогал и никогда не тронет. Всё остальное, Дарин, не твоя забота.

Я смотрю на него и не узнаю. Кто этот чёрствый и бесчувственный человек? Кто этот холодный и циничный мужчина, который так спокойно говорит о своих изменах?

Я не знаю его. И, что самое страшное, за все восемь лет я впервые вижу его настоящим.

– Не моя забота… – повторяю одними губами едва слышно и чувствую, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

– Дарина, – он вздыхает терпеливо, однако я уже слышу зарождающееся раздражение. – Не делай из рядовой ситуации трагедию. Мой отец всю жизнь имел женщин на стороне, мать знала об этом и была мудрой женщиной – не устраивала спектаклей. Они жили вместе уже тридцать лет, и это была крепкая, уважаемая семья. Так живут все состоявшиеся мужчины. Просто не все жёны кричат об этом на всё отделение, – он бросает выразительный взгляд на дверь. – Чемодан можешь забрать домой или оставить здесь. Мне, в сущности, всё равно, потому что я никуда не уйду. Остынешь – поговорим. Дома.

Он говорит это так буднично, словно диктует протокол операции.

В голосе нет вины, во взгляде – ни намёка на совесть. Он даже не оправдывается, а просто объясняет мне правила, по которым мне отныне предстоит жить. И по которым я, как оказывается, жила весь последний год, сама того не ведая.

Мерзавец…

Внутри меня рвётся последняя нить, на которой я ещё как-то сохраняла спокойствие. Сейчас же меня прорывает, как плотину…

– Все так живут? – делаю шаг к нему. – Тогда забирай свои правила и иди к маме! Живи с ней, перенимай отцовский опыт и спи с кем хочешь – хоть со всем женским персоналом по алфавиту! Но ко мне и к сыну больше не лезь!

Марк слушает молча, не перебивая. Лицо его остаётся непроницаемым, как восковая маска – по нему невозможно прочитать, о чём он думает.

Когда я замолкаю, его кулак вдруг с грохотом врезается в стену возле шкафа.

Один-единственный удар такой силы, что по стене ползёт трещина. Слишком сильный удар для человека. в чьих руках бьются чужие сердца. Его руки – слишком ценные, и Царёв никогда не позволял себе ничего, что может навредить рукам.

Сейчас же он рисковал сломать себе пальцы. Его самого, впрочем, я бы не жалела, а вот его пациентов мне было бы искренне жаль.

Я вздрагиваю.

А он уже медленно разжимает пальцы и выпрямляется так, будто ничего и не было. Только на костяшках наливается свежая ссадина.

– Истеричка, – тихо, с ледяным презрением произносит Марк. – Закончишь спектакль, посиди и подумай о сыне.

Он выходит из кабинета ровным, размеренным шагом. Даже дверь за ним закрывается почти бесшумно.

А я стою среди разлетевшихся бумаг, смотрю на вмятину в штукатурке и чувствую, как по щеке ползёт первая за это утро слеза.

Этот единственный удар напугал меня больше, чем любой крик. Потому что теперь я знаю, что все эти годы под маской моего любимого Марка скрывался кто-то другой – жестокий, циничный и незнакомый.

Вот и всё.

Всё рухнуло за одну ночь.

Мне кажется, что больнее уже не будет. Что моя жизнь разрушена до основания и дальше падать просто некуда.

Как же я ошибаюсь…

Измена мужа – это только цветочки.

Ягодки ждут меня впереди.

ГЛАВА 3

Тошнота накрывает меня сразу после первой плановой операции.

Резко, волной, прямо посреди ординаторской. Я едва успеваю добежать до раковины.

Два часа я стояла у стола, сосредоточенно шила бедренно-подколенный шунт и была в полном порядке, но стоило мне снять перчатки, как меня выворачивает наизнанку от одного лишь запаха кофе, который заварила себе медсестра.

Кофе. Мой любимый кофе…

Я выпрямляюсь, смотрю на своё отражение в зеркале над раковиной – бледное, с прозеленью – и мысленно считаю.

Одиннадцать дней задержки, тошнота, слабость и вдобавок головокружение по утрам.

Чёрт… Я врач, и врать самой себе у меня получается очень плохо. Не стоит отгонять от себя мысли о возможной беременности. Нужно быстро сходить в аптеку через дорогу и купить тест. У меня как раз есть десять минут свободного времени…

Ожидание в закрытой служебной уборной растягивается в мучительную вечность. Я смотрю на тест, задержав дыхание. Такое чувство, что даже сердце стало биться реже от смешанных чувств, которые я сейчас испытываю.

Минута – одна полоска. Полторы… Я замечаю, как на тесте появляется жирная вторая полоска, яркая, не оставляющая никаких сомнений.

Беременна.

Я сползаю по кафельной стене на холодный пол и не знаю, как реагировать – смеяться или плакать.

Мы с Царёвым ведь так сильно хотели второго. Три года назад заговорили о дочке. Марк был очень воодушевлён этим, а потом… Его повышение до заведующего, моя вторая ставка, ипотека, которую мы закрываем досрочно.

Всё было не время. Зато сейчас… Лучше не придумаешь. За одни сутки я узнала, что муж мне изменяет с лучшей подругой, выставила его чемоданы за дверь и увидела две полоски.

На глаза наворачиваются слёзы, но я запрещаю себе реветь.

Рука сама ложится на ещё плоский живот, и на секунду мне кажется, что я ладонью чувствую крошечную маленькую жизнь, о которой не знает ни одна живая душа, кроме меня.

– Никому, – шёпотом обещаю то ли себе, то ли ему. – Никому про тебя не скажу.

***

На утренник я приезжаю за пять минут до его начала.

Актовый зал садика гудит, пахнет нарезанными фруктами и детским мылом. Мама машет мне рукой из второго ряда.

– Бледная ты какая-то, Дариночка, – щурится она, всматриваясь в моё лицо. – Не заболела?

– Не выспалась, мам, – вяло улыбаюсь я, угнетая себя мыслями о том, что я только что соврала самому близкому человеку. Сколько лжи ещё будет...

Потом на сцену выходит мой пират в шапке набекрень. Тёма ищет меня глазами, растягивается в улыбке, а после начинает шарить взглядом по остальным рядам.

Он ищет папу…

Сердце сжимается от боли. Мой маленький добрый мальчик… Он так любит своего отца и совсем не подозревает, что это за человек…

Артёмка рассказывает свой стишок громче всех, отчаянно размахивая саблей, и я хлопаю так, что горят ладони – за себя и за того, кто не пришёл на утренник к сыну, хотя мог.

Досмотреть представление, которое готовили детишки, мне не дают. Телефон вздрагивает в кармане: приёмник.

– Дарина Ильинична, ДТП везут, мотоциклист, открытый перелом бедра, кровотечение. Похоже, артерия.

– Еду, – коротко отвечаю я и наклоняюсь к сыну, который уже сидит рядом со мной и смотрит, как танцуют другие дети: – Зайчонок, маме нужно бежать. Человеку очень плохо, кроме мамы ему никто не поможет.

– Ты как супергерой, только без плаща, – немного грустно вздыхает сын. – Беги, мама.

Целую его в макушку и быстрым шагом ухожу из садика. Ах…

Если бы я знала, каким будет следующий раз, когда я увижу своего сына, я бы никогда не отпускала его из своих рук.

***

Из операционной выхожу в начале шестого.