Вытираю руки о полотенце и провожу пальцем по экрану. Сердце, почему-то, бешено колотится в груди, а во рту пересыхает, как в самой знойной пустыне в сезон дождей.

– Лер? Что случи…

Не успеваю договорить, как слова застревают у меня в горле.

На экране – Валерия в чёрном кружевном белье, поверх которого небрежно накинут медицинский халат. Волосы распущены, помада смазана, глаза блестят так, как блестят у женщины, которую только что хорошо отлюбили.

– Дарина, смотри… – улыбаясь, тянет она нараспев и переключает камеру.

Полутёмная больничная палата, смятая постель. На стуле – брошенная хирургичка, на полу – мужские туфли, которые я сама выбирала в магазине этой зимой.

На разворошённой кровати спит обнажённый мужчина.

Марк… Я узнаю его сразу же. Это он, это абсолютно точно он!

– Я ведь не шутила с тем, что твой муженёк тот ещё кобель! – смеётся Лера.

Под хохот Логиновой мой привычный мир рушится в одно жалкое мгновение, как стекло, в которое попала пуля.

В голове – пугающая пустота, в груди – зияющая дыра, а в лёгких – вакуум. Я не могу вдохнуть. И не могу отвести от экрана взгляда. Слишком больно… Невозможно больно.

Лера, не выключая камеры, ложится к Марку в постель и привычно устраивает голову на его плече. Точно так же, как восемь лет к Марку ложилась я – он любит, когда моя голова покоится на его плече.

Муж, не просыпаясь, сгребает её в объятия.

Мерзавец…

– Не вздумай сказать Даринке, что мы с тобой любовники… – сквозь сон шепчет он.

Телефон выскальзывает из моих дрожащих пальцев и ударяется о кафельный пол.

Экран, прямо как моя жизнь, покрывается мелкой сеткой трещин.

ГЛАВА 2

Не знаю, сколько я стою посреди кухни и смотрю на треснувший экран телефона.

Минуту? Час? Вечность? Кажется, я напрочь потеряла счёт времени.

Внутри всё горит, так, будто мне вскрыли грудную клетку без наркоза и голыми руками вырвали из неё сердце. Я – сосудистый хирург и я каждый день сшиваю по миллиметру порванные сосуды с тончайшей стенкой. Но то, что порвалось сейчас во мне, не зашивается ни одной нитью в мире…

Восемь лет я была рядом, поддерживала, когда на его столе гибли пациенты и гордилась, когда он достигал новых высот. Я родила ему прекрасного сына, была верной и преданной женой, а он…

Телефон на полу снова оживает и вибрирует, ползая по кафелю, словно издеваясь надо мной.

Лерка. Снова она!

Не бери, Дарина. Не бери трубку! – кричит мой внутренний голос, но дрожащие пальцы его не слышат и тянутся к трубке.

Я – врач и я привыкла смотреть правде в глаза, даже когда правда – смертельный диагноз.

– Что, Дариночка, язык проглотила? – раздаётся довольный голос из динамика. – А я уж думала, ты там в обморок грохнулась.

– Давно? – спрашиваю чужим, глухим голосом.

– О чём ты? – притворно удивляется она и тут же смеётся. – А-а-а, ты об этом… Целый год, солнышко. С первого дня моей ординатуры. Помнишь, ты ещё сама просила Марка, чтобы он помог мне освоиться? Вот он и помог, прямо в первый же день. В сестринской. Если бы он не зажимал мне рот, мои стоны услышала бы вся больница! Чего греха таить – такого мужчины у меня не было никогда!

По телу волной пробегает горячая дрожь.

Я сама привела мерзавку в его отделение. Она ведь так мечтала быть кардиохирургом! Я сама попросила мужа за неё… Сама толкнула гадину в его объятия!

– Ты же моя подруга… – шепчу, и собственный голос кажется мне чужим. – Лера, мы с тобой шесть лет за одной партой… Ты моего сына на руках качала…

– Подруга, – соглашается она, и в её голосе больше нет притворства и тепла, есть лишь холодная сталь. – Знаешь, Дарин, я ведь его ещё с университета хотела. С того самого дня, как ты нам его представила. Такой высокий, такой самоуверенный, будущий кардиохирург… Я ловила твой свадебный букет и улыбалась, а сама ненавидела тебя, такую правильную и счастливую. Ты всегда всё получала первой… А я всегда была просто твоей подружкой.

– Ты больна… – выдыхаю, не веря в то, что всё происходящее – реальность.

– Я не больна, а терпелива, – поправляет она. – За два месяца до поступления в ординатуру я сказала ему в лоб, что он будет моим. Знаешь, как долго он ломался? Целых два месяца! Семейные ценности, то да сё… – Лера усмехается. – Но я умею быть убедительной и соблазнительной. Стоило мне перед ним раздеться, он втянулся, и больше мы не расставались ни на неделю. Да, Маркуша? – она поворачивается к спящему и ласково проводит ладонью по его груди. – Скажи, ты же сам тогда пришёл ко мне в ординаторскую?

– Сам, зайка… – сквозь сон бормочет мой муж. – Я тебя давно хотел…

– А кто самая красивая девочка в больнице?

– Ты, Лерочка… – сонно шепчет он и утыкается носом в её волосы. – Я не знаю женщину красивее и горячее тебя. Даринка не такая… Домашняя девочка, а вот ты – ураган и пожар…

Меня выворачивает наизнанку от этого зрелища.

Господи… Он отвечает ей! Даже во сне этот двуличный похотливый кобель принадлежит ей!

– Ну всё, сладких снов, подруга, – мурлычет Валерия, улыбаясь. – Не реви только. У тебя лицо отекает после слёз, а тебе это не идёт. Ты и так не красавица, а когда опухнешь…

Я сбрасываю звонок первой, и сразу после этого меня начинает бить крупная противная дрожь – сильная настолько, что зубы стучат друг о друга.

Первое, что хочется сделать – набрать маму и разрыдаться ей в трубку, как в детстве… Но я смотрю на часы – почти полночь. Мама спит, а рядом с ней спит Тёмка в обнимку с плюшевой игрушкой.

Нет.

Я не скажу ни единого слова ни маме, ни кому-либо ещё.

У неё больное сердце, у Тёмки завтра праздник. Я не позволю этой грязи коснуться моих родных.

Эту ночь я проживу одна.

***

Слёзы заканчиваются только тогда, когда я начинаю методично собирать вещи мерзавца. Рубашки – стопкой, костюмы – в чехлы, туфли – в коробки. Бритва, парфюм, зарядки, ноутбук, книги… Всё, что восемь лет по капле врастало в мой дом, я вырезаю из него за одну ночь, как злокачественную опухоль.

К пяти утра у входной двери стоят три чемодана.

Когда я окидываю их взглядом, меня мутит, но я списываю всё на бессонную ночь и выпитый залпом крепкий кофе на голодный желудок. Так нельзя делать, но… Сейчас мне всё равно.

Я беру с собой на работу один чемодан мерзавца, погружаю его в багажник такси и прикидываю, сколько времени у меня есть.

До Тёмкиного утренника – четыре часа, я успею.

Отделение кардиоторакальной хирургии встречает меня привычным запахом антисептика и гулом голосов в коридорах. Медсёстры на посту замирают, когда я прохожу мимо них с чемоданам за спиной.

Пусть смотрят.

Марк выходит из ординаторской – свежий, гладко выбритый, в идеально сидящей хирургичке. Как новенький. Васька из анестезиологии не подвёл… Хотя, скорее, свежий вид этого кобеля – заслуга Леры.

К горлу подкатывает ком тошноты, который я сглатываю.

Увидев меня с чемоданом, Царёв даже не сбивается с шага, а только спокойно приподнимает бровь и смотрит на меня с лёгкой снисходительной насмешкой. Будто я не жена, а сканальный пациент, пришедший без записи и угрожающий жалобой в Минздрав.

– Доброе утро, Дарина Ильинична, – ровно произносит муж, и меня от его напускного спокойствия передёргивает. – Что за цирк?

– Это твои вещи, – отвечаю я и ставлю чемодан посреди коридора. – Живи там, где ночуешь. Остальные два чемодана заберёшь потом.

Ни один мускул не вздрагивает на его лице. Он скользит взглядом по мне и на одно короткое мгновение мне кажется, что он сейчас начнёт оправдываться, но… Это так наивно. Разумеется, гений медицины Марк Царёв не будет заниматься подобным.

– Значит, Лера не удержала язык за зубами, – негромко констатирует он и невозмутимо поправляет манжету на рукаве. – Что же, пройдём в кабинет и обсудим всё там. Семейные вопросы не решают на публике.