– Вон, – говорю тихо.

Я не кричу.

Крик – удел живых, а во мне сейчас живого – процентов десять, и все они заняты тем, чтобы не дать оставшимся девяноста сделать непоправимое.

– Собирай всё, что здесь твоё, и уходи вон. И запомни, никогда больше не появляйся в моей жизни. Увижу рядом – пожалеешь, что мы знакомы.

– Ты… – у неё дрожат губы. – Ты не можешь… Я год! Я всё разрушила ради тебя!

– Нет, – тихо говорю я, открывая перед ней дверь. – Разрушил я. Ты была инструментом. Не льсти себе.

Жестоко? Наверное. Но это первые честные слова, что я сказал за последний год и, по злой иронии, эти слова достались Логиновой.

Дверь захлопывается. Я остаюсь один в квартире, где пахнет её приторной ванилью, и меня внезапно перестают держать ноги.

Я – заведущий кардиохирургией, гений, Бог – сползаю по стене на пол в и сижу так до темноты.

В ту ночь я впервые в жизни не могу уснуть. Совесть, которая молчала много лет, оказывается, не умерла. Она ждала.

ГЛАВА 16

Марк

К родителям я еду за два дня до суда и, если честно, сам не знаю, для чего.

Наверное, за подтверждением. Много лет их дом был для меня эталоном, а сейчас...

Отец встречает меня в гостиной, он сидит в кресле и читает газету, пока рядом вьётся моя мама и предлагает отцу то попить, то поесть.

– А, судишься? – он опускает газету и усмехается моей же усмешкой. – Брось, всё образуется. Побесится и вернётся, бабы все возвращаются, некуда им деваться.

Я смотрю на него и у меня по спине проходит холод.

Это же я. Слово в слово.

“Побегаешь по судам, устанешь и вернёшься” – я сказал это Дарине в реанимации.

Я цитировал отца, даже не зная, что цитирую. Всю свою жизнь я думал, что я – это я. А на деле я оказался копией своего отца. Ксерокс с ксерокса и где-то там, в начале этой проклятой цепочки – дед, который тоже, наверное, делил женщин на жён и топливо.

Господи…

На кухне мать ставит передо мной чай и впервые за всё время я замечаю, какие несчастные у неё глаза.

– Мам, – говорю, глядя в чашку. – Можно вопрос? Только ответь, пожалуйста, честно.

– Спрашивай, Марочка.

– Ты ведь всегда всё знала про отца. Почему ты терпела? Только не говори, что это ерунда. Мне правда нужно знать, почему?

Мать долго молчит. Вытирает руки о фартук и садится напротив меня – ссутулившаяся женщина с истончившимися руками. Я вдруг замечаю, какая она старая. Когда она успела так постареть?

– Почему терпела… – повторяет она и смотрит куда-то мимо меня. – А я тебе скажу, сынок, если уж просишь честно. Я была в себе настолько не уверена, что боялась уйти. Понимаешь? Не мудрая я была, Марочка, а трусливая. Всё думала, а кому я нужна, а куда я пойду, а кто я без него… Твоего отца я любила больше, чем себя. Больше себя любила, вот в чём беда. Я была очень глупой.

Чашка остывает у меня в руках, а я не могу сделать ни глотка.

– Мам… А как же… Ты же говорила – “подумаешь”…

– А что мне ещё было тебе говорить? – она поднимает на меня глаза, и в них стоят слёзы тридцатилетней выдержки. – Признаться сыну, что мама – трусиха? Я себе-то в этом призналась только к пенсии… – она вздыхает. – А Дарина твоя – не я. Она себя любит правильно, как и надо. Я когда узнала, что она сразу ушла, знаешь, что почувствовала? Стыдно сказать, но гордость. Как будто она ушла за нас обеих.

Вот и всё.

Вот и вся моя правильная структура и философия на которой я строил жизнь.

Никакой мудрости не было. Была запуганная женщина, которая любила моего отца больше себя и всю жизнь называла свой страх терпением и мудростью.

А я смотрел на её страх и строил по нему чертежи. Я взял в жёны лучшую женщину из всех, что встречал, и методично, по отцовским лекалам, проверял, насколько она похожа на мою несчастную мать.

А она оказалась не похожа. Слава богу, она оказалась не похожа.

Домой я возвращаюсь затемно и долго стою у окна, не включая свет.

Итак, подведём итог, Марк Игоревич.

А итог до безумия прост. У меня была прекрасная женщина, которая любила меня. Был сын, который смотрел на меня с обожанием и считал меня героем. Был дом, в котором жило счастье.

Была идеальная жизнь…

И я разобрал её своими руками. Теми самыми золотыми руками, которые все должны были целовать.

Диагноз ясен – я клинический, самовлюблённый придурок, каких поискать.

Прогноз?

А прогноза нет. Вот что самое страшное: бывают состояния, при которых уже ничего нельзя исправить. Можно только не мешать жить тем, кого ты покалечил.

Извиниться? Смешно.

Мои извинения ей нужны, как мёртвому припарка. И потом – прощение не выпрашивают. Его либо дарят, либо нет, а дарить мне никто ничего не обязан.

Пытаться всё вернуть? Некуда возвращать и некого – того Марка, за которого она выходила, не существовало, она сама это сказала, и она была права.

Остаётся одно. Единственное, что я ещё могу сделать для этой женщины.

Не мешать. Отдать всё и уйти с дороги.

Я беру телефон и набираю юриста. Тот отвечает сонно – первый час ночи.

– Марк Игоревич? Что-то случилось?

– Слушай внимательно и не спорь. На суде признаём все требования истца. Все, полностью, без правок. Алименты увеличить против заявленных. Квартира, график, всё, что она просит – да.

В трубке повисает пауза.

– Марк Игоревич… Вы на эмоциях. Мы выиграем минимум половину позиций, я вам гарантирую…

– Ты меня услышал? – рычу я так, что сам пугаюсь своего голоса.

– Но почему? Объясните хотя бы, что я в деле напишу!

Я смотрю в тёмное окно, где отражается седеющий мужчина со шрамом через весь живот, и отвечаю.

– Это меньшее, что я могу сделать, – и кладу трубку.

В операционной я двадцать лет был Богом.

А я теперь человек, и мне теперь нужно учиться им быть всю оставшуюся жизнь.

ГЛАВА 17

Марк

Суббота, десять ноль-ноль.

Два года моей жизни держались на этих трёх словах, как мост держится на одной опоре.

Я приезжал без пяти и ждал в машине, глядя на подъезд. Ровно в десять из дверей вылетал Тёмка – всегда бегом, всегда с разбегу мне в живот, и на эти секунды, пока он висел на мне, обхватив руками и ногами, я снова был кем-то.

Не заведующим и не сволочью, по кирпичикам разобравшей собственный дом.

Просто папой.

Зоопарк. Бассейн. Дзюдо – куда я его записал, сам отвёл, сам купил первое кимоно на вырост. И фрегат, конечно. Наш фрегат по субботам – час склейки, разговоры про ванты и бизань-мачту, его сопение над пинцетом.

Я нарочно растягивал: работы там было на полгода, я растянул на почти два. Пока клеится корабль – у меня есть моя законная суббота с человечком, который любит меня вне зависимости от того, что я натворил.

А потом я поднимал сына до квартиры и сдавал из свои рук в руки Дарины.

И вот тут начиналась расплата.

Бывшая жена открывала дверь и смотрела сквозь меня. Ровно, спокойно – как на пустую стену.

Не было ни ненависти, ни боли, ни презрения – всё из этого я бы вынес, и сказал бы спасибо. Но… Ненавидят живых, а я для неё умер.

Каждую субботу я умирал на этом пороге заново. И каждую субботу видел за её плечом прихожую, где когда-то стояли мои туфли, вешалку, где висела моя куртка, полосу света из кухни, где мне больше никогда не нальют чаю.

Я потерял дом, который был моим. Женщину, которая была моей вселенной – это я тоже понял, разумеется, с положенным мне опозданием.

Фантомные боли – самые мучительные, потому что болит то, чего больше нет.

Я терпел два года. А потом понял, что не вынесу.

В мае мне позвонил Гриша Стрельцов – однокурсник, военврач, вечный бродяга, ищущий приключений на пятую точку.

– Здорово, Марк, у нас в полевом хирургов не хватает катастрофически. Санавиация не вывозит. Ты же вроде восстановился? Съезди со мной на две недели, покрутись. Тебя там никто ни о чём спрашивать не будет, там только руки нужны.