Я и здесь был лучшим. Бог должен быть вездесущ – я и был.

Лера, правда, со временем стала путать жанры.

Уйди от неё.

Сколько можно прятаться.

Я не вечно буду ждать.

Я пресекал всё это на корню: жён не бросают, Валерия Антоновна, учи матчасть. Она дулась, грозила, плакала и всё равно оставалась.

Куда бы она делась?

Всё было под контролем, как, впрочем, и всегда.

Только вот поясница вот начала ныть после длинных операций. Я горстями глотал обезболивающие и списывал всё это на остеохондроз.

Если бы я знал, что это тикает мой собственный счётчик…

Впрочем, нет. Даже если бы знал – ничего бы не изменил. Таким, каким я был тогда, бесполезно было знать. Чтобы я начал что-то понимать, мне нужна была кувалда…

В тот вечер я с лёгкостью вру Дарине про простуду, между делом, поправляя подушку в “нашей” палате.

– Тёмка расстроится, у него же утренник… – говорит жена, и где-то на самом дне меня что-то коротко скребёт, но тут же затихает.

Лера, дурочка, после ночной смены подаёт голос и мне приходится экстренно сворачивать разговор.

– Ты совсем страх потеряла? – холодно спрашиваю я её, бросив трубку. – Она могла услышать.

– И что? Боишься свою покладистую? – смеёься Лера.

После ночного дежурства она сейчас поедет домой, а к четырём часам снова приедет в больницу на смену.

– Я не люблю бардак в отлаженной системе, ты это знаешь, – чеканю я.

Утренник… Чёрт с ним, схожу на следующий. Их у него ещё штук двадцать будет, этих утренников. Я лучше Тёмке корабль куплю, давно обещал…

***

Утром я просыпаюсь от запаха кофе – Лера сидит на краю койки, уже одетая, причёсанная, с двумя стаканчиками из автомата.

Первое, что я замечаю – её взгляд. Очень странный. Довольный и трусливый одновременно.

– Маркуш, – мурлычет она, протягивая мне стаканчик. – Ты только не злись, ладно?

– Что ты сделала? – спрашиваю я на автомате, садясь.

– Ничего, – она накручивает прядь на палец и как-то нехорошо улыбается. – Просто… У тебя сегодня будет неприятный разговор с женой.

Кофе замирает на полпути к моим губам.

– В смысле? – в моём голосе слышен лёд.

– В прямом, – Лера пожимает плечом, и в глазах у неё плещется шальная победа. – Я устала быть запасной, Марк. Считай, я слегка ускорила процесс, который рано или поздно бы всё равно произошёл.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри поднимается бешенство. Что именно она сделала, я не знаю – но я знаю, что это что-то необратимое.

И знаете, что самое смешное? Даже в эту минуту я не боюсь.

Ну поскандалит, ну поплачет. Мать терпела тридцать лет – и ничего Дарина мудрая, у неё умная голова на плечах. Побьёт посуду, выставит условия, я пообещаю, переведу Лерку от греха в другую больницу – и всё вернётся в структуру.

Так я думаю, допивая кофе, в последнее спокойное утро своей жизни.

Через час я увижу в коридоре отделения свою жену с чемоданом, а ещё через несколько часов я буду балансировать по тонкой струне между жизнью и смерть.

Но пока я этого не знаю.

Пока я всё ещё Бог.

ГЛАВА 15

Марк

Знаете, что такое ад для хирурга?

Это не боль. Это запрет на профессию.

– Никаких операций минимум полгода, Марк Игоревич. Не поднимать больше пяти килограммов. Скажите спасибо, что вообще ходите и дышите.

Спасибо.

Я говорю это слово каждое утро, стоя перед зеркалом в съёмной однушке и рассматривая аккуратный багровый рубец.

Её работа… Моя жена всегда шила лучше всех в этой больнице. После меня, разумеется.

Почти бывшая жена – повестка в суд лежит на кухонном столе, придавленная кружкой.

Много лет я жил по графику, расписанному до минуты: обход, конференция, стол, стол, стол. Теперь мой график – это лекарства по часам и прогулка до набережной со скоростью старика.

Впервые в жизни у меня появилось время на подумать и это оказалось самым страшным наказанием из всех существующих. Потому что в тишине этой однушки я сделал открытие, которое не тянуло на сенсацию, но перевернуло всё – мне некому позвонить.

Вообще некому. Телефонная книжка на четыреста контактов – главврачи, профессора, поставщики лекарств, материалов и оборудования, благодарные пациенты.

И ни одного человека, которому можно сказать, что мне плохо.

У Бога не бывает друзей. У Бога бывает паства.

А когда Бог падает или погибает – паства просто расходится по домам и находит себе нового.

Лера приходит через день с сумками продуктов и контейнерами с домашней едой. Зачем-то она начинает вить гнездо в моём почти холостяцком убежище. Раскладывает свои кремы в ванной, готовит на кухне с видом хозяйки.

Она уверена, что теперь всё наконец правильно: жена ушла, прятаться не нужно, место освободилось.

Я не гоню её, потому что, скажу честно и без прикрас – мне удобно. Кто-то готовит, кто-то подаёт таблетки…

Только смотреть на неё я почему-то больше не могу. Что-то в ней вызывает во мне лютое отвращение.

Развязка наступает в четверг, за неделю до суда.

– После суда переведёшься, – говорю я ей за ужином, не поднимая глаз от тарелки с супом. – В третью городскую или в частную клинику, куда хочешь. Я позвоню, тебя возьмут с руками и ногами.

Лера замирает с ложкой в руке.

– Что? Ты меня высылаешь? – голос у неё звенит. – Марк, ты в своём уме? Я тебя выхаживаю! Я тебя так долго ждала! Я ради тебя подругу…

– Вот именно, – говорю холодно. – Работать в одном отделении мы не будем. Это неправильно по отношению к Дарине.

Зря я произношу это имя. Честное слово, зря… От него сердце начинает колотиться, как бешеное.

– Неправильно по отношению к Дарине?! Да что ж вы все носитесь с ней, как со святой! Святая и великая Дарина, спасла мужа, ах, какая женщина! – её красивое лицо идёт багровыми пятнами и кривится. – А хочешь, я тебе расскажу про твою святую то, чего тебе никто не рассказал? Хочешь?!

– Лера…

– Она была беременна! – выкрикивает она мне в лицо. – Беременна, понял?! Пять недель! Она потеряла ребёнка в ту же ночь, пока ты валялся на её столе со своей аортой! Вся гинекология гудела, вся больница знала! Одна я тебе глаза откры…

Дальше я её не слышу.

Звук выключается – весь, разом, как будто кто-то выдернул шнур. Лера ещё что-то кричит, я вижу, как открывается и закрывается её рот, но в ушах у меня стоит только ровный белый гул.

Она была беременна.

Пять недель.

Мы хотели второго ребёнка. Дочку.

А я, лёжа в реанимации и видя перед собой бледую Дарину с неествественно прямой спиной и мертвенно-бледным лицом, торговался с ней, как на базаре…

– Мы ведь хотели второго ребёнка, дочку. Помнишь?

Господи… Я предлагал ей родить дочку через сутки после того, как она потеряла нашего ребёнка, стоя надо мной и с локтями, по локоть в моей же крови.

Она ничего мне не сказала тогда… Только стояла, впиваясь ногтями в ладонь – я же видел их, я же наблюдательный, чёрт возьми, я видел эти побелевшие костяшки и списал их на злость.

Она стояла с мёртвым ребёнком внутри своего горя и молчала, чтобы… Чтобы что? Чтобы не добивать меня, лежачего? Чтобы не разменивать своё горе на аргументы?

Есть люди, для которых чужая боль – валюта. Я всю жизнь был таким. Лера – такая же, вот она стоит напротив, довольная произведённым эффектом, глаза блестят. Рассказала, свергла соперницу с пьедестала.

А есть Дарина, которая имела в руках оружие судного дня и не нажала на кнопку, потому что для неё это было не оружие.

Это был ни в чём не виноватый ребёнок.

– …и вообще, если бы она нормально следила за собой, ничего бы… – доносится до меня сквозь гул.

Звук включается обратно.

Я медленно поднимаюсь из-за стола, и Лера осекается на полуслове. Она смотрит на меня и в её взгляде мелькает испуг.

– Марк… Маркуш, ну ты чего… Я же для тебя…