Три с половиной часа продлилась операция. Парень-мотоциклист будет жить и даже ходить – бедренную артерию мы сшили, кровь возместили. Сейчас пациента увозят в реанимацию, а я стягиваю перчатки и чувствую только одно желание – сесть и хотя бы десять минут ни о чём не думать.

Включаю телефон и вижу на экране три пропущенных звонка от мамы и одно сообщение от Марка. Открываю его трясущимися руками и судорожно скольжу взглядом по тексту.

“Я забрал Артёма из сада. Он мой сын и я останусь в его жизни, нравится тебе это или нет. Съездим за подарком, погуляем в парке, к восьми будем дома”.

По телу волной пробегает дрожь.

Он забрал Тёмку. Просто пришёл в сад и забрал. Он – родной отец, кто ему откажет?

Я стискиваю телефон так, что белеют пальцы. Спокойно, Дарина. Он отец и он никогда не причинит вреда сыну. Я ведь точно это знаю… Надо успокоиться, всё будет хорошо. К восьми привезёт – и вот тогда мы поговорим наедине в последний раз. Дальше всё наше общение будет исключительно через адвоката.

В следующую секунду экран вспыхивает входящим вызовом.

“Марк”

Внутри меня всё моментально закипает. Я не хочу слышать его голос! Не хочу! И не буду… Если ты сказал, что к восьми привезёшь сына – значит до восьми я не желаю слышать твой голос.

Палец сам жмёт на красную кнопку и звонок сбрасывается.

Господи… Откуда мне было знать, что этим движением я только что сбросила не звонок, а руку, отчаянно протянутую мне за помощью…

***

Марк

Из сада Тёмка выходит, держа шляпу под мышкой, как настоящий матёрый морской волк.

– Пап, а мы правда за кораблём едем? С парусами? – глаза сына горят, и я от этого чувствую укол вины где-то в сердце.

Чёрт… Я ведь мог прийти на утренник, но из-за того, что Дарина была здесь, решил остаться на работе. Не хотел пересекаться с женой…

– Правда, – усмехаюсь я и застёгиваю ремни его автомобильного кресла. – Капитану без корабля никак нельзя.

Настроение паршивое, если честно. Утренняя сцена до сих пор стоит перед глазами и, что самое дурное – весь этаж слышал и видел. Впрочем, ничего. Дарина умная женщина, остынет и всё поймёт. Семья – это устойчивая структура, которая не может разрушиться из-за ерунды. А моя интрижка с Лерой – это именно ерунда, которая ни на что не влияет. Я люблю свою жену, а Лера это так… Сброс напряжение, не больше.

Поясницу опять тянет, и я морщусь. С самого утра эта паршивая ноющая боль не даёт мне расслабиться… Раньше было полегче.

Тянет уже который месяц – после длинных операций ноет так, что хоть на стену лезь. Остеохондроз, профессиональное. Все хирурги, которые много времени проводят за столом, имеют проблемы с позвоночником.

Адская кинжальная боль приходит на светофоре. Она вспарывает поясницу и живот изнутри, простреливает в пах, и на секунду у меня темнеет в глазах.

Твою ж…

Я – кардиохирург, я знаю эту боль – сто раз слышал, как её описывают те, кого успевали довезти.

Кинжальная боль в пояснице. Холодный пот. Ватные ноги.

Брюшная аорта…

“Не может быть. Мне тридцать три”, – думаю я, и тут же, следом, из какого-то дальнего ящика памяти всплывает мой дед. Отцовский отец. Он умер в сорок один, во дворе, потому что живот прихватило. Никто тогда не разбирался…

Руки на руле становятся чужими. Асфальт перед капотом плывёт.

Сколько у меня времени? Минуты. Если забрюшинно и прикрылось – может, час, если в живот – нисколько.

Сзади – маленький сын.

Эта мысль ударяет сильнее боли.

Я из последних сил выдёргиваю телефон из держателя и сую его назад, Тёмке в руки.

– Тёмка… – собственный голос доносится будто сквозь вату. – Звони маме. Кнопку с сердечком. Быстро.

– Пап? Пап, ты чего?..

– Звони, живо!

Сын жмёт на экран. Я слышу длинный гудок. Второй.

“Возьми. Возьми, Даринка. Ты же врач, ты поймёшь с полуслова. Аневризма брюшной аорты – три слова, и ты всё поймёшь…”

Короткие гудки.

Она сбросила.

Что ж… Заслужил.

Это моя последняя связная мысль. Ногу я ещё успеваю перенести на тормоз. Машина клюёт носом, скорость падает, падает, падает…

А потом мир складывается пополам, и наступает темнота.

***

Дарина

– Царёва! – медсестра приёмного отделения влетает в ординаторскую без стука, и по её лицу я понимаю всё раньше, чем она открывает рот. – Дарина Ильинична, там… ДТП привезли. Двоих. Мужчина и ребёнок. Говорят, – тяжело сглатывает, – говорят, это ваши.

Пол уходит у меня из-под ног.

Не помню, как я бегу по лестнице. Помню только грохот собственного сердца – оно стучит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев и во всём моём теле.

Приёмник. Две каталки.

На первой – маленький, бледный перепачканный пират, со съехавшей на шею повязкой. Левая ручка в транспортной шине, но он живой, в сознании…

Господи…

– Тёмочка… – я падаю на колени рядом с каталкой, ощупываю его лицо, шею, рёбра – руки сами делают то, чему их учили десять лет. – Мама здесь. Мама рядом, зайчонок.

– Перелом предплечья без смещения, по остальному чисто, кресло спасло, – скороговоркой докладывает дежурный травматолог. – Сотрясения нет, ребёнок стабилен, сейчас в детскую травму поднимем, загипсуем. С ним всё будет хорошо, слышишь меня, Царёва? Всё. Хорошо.

Тёмка смотрит на меня огромными, совсем не детскими глазами. Губы у него дрожат.

– Мам… – шепчет он. – Папа спит и не просыпается. Я звонил тебе, как он сказал… Мама, спаси папу. Ты же супергерой, ты же умеешь…

Я звонил тебе.

Входящий от Марка, который я сбросила.

Это звонил не он. Это звонил мой сын.

А я сбросила.

Мир перед глазами качается, и я впиваюсь пальцами в край каталки, чтобы не упасть.

– Царёва! – рявкают от второй каталки. – Сюда!

Марк на ней лежит серый, как простыня под ним. Губы синюшные, лоб в испарине. Давление на мониторе – семьдесят на сорок и оно стремительно и неумолимо ползёт вниз.

– Живот напряжён, пульсирующее образование, на УЗИ свободная жидкость и аневризма брюшной аорты с признаками разрыва, – докладывает врач скорой. – Гемодинамика нестабильная, счёт на минуты.

Разрыв аневризмы брюшной аорты.

У меня, сосудистого хирурга, муж умирает от разрыва аорты. Судьба, ты издеваешься?

– Твой напарник в отпуске. Нейрохирург тут не помощник, кардиобригада без сосудистого доступа не полезет. Дарина, родственников оперировать нежелательно, но кроме тебя – больше некому. Решай. У тебя минута.

Минута.

Мне дают минуту, чтобы решить, буду ли я спасать человека, который вчера ночью растоптал мою жизнь. Который спал с моей лучшей подругой в свободной палате. Который назвал меня истеричкой и объяснил мне правила.

Человека, чей ребёнок сейчас у меня под сердцем.

Я оборачиваюсь. Тёмкину каталку уже увозят к лифту, но сын до последнего не сводит с меня глаз.

“Спаси папу. Ты же супергерой” – слова сына до сих пор звенят у меня в ушах.

– Готовьте операционную, – слышу я собственный голос будто со стороны. – Эритромассу, тромбоциты, плазму, быстро!

Хирургическая щётка. Антисептик. Стерильный халат. Перчатки.

Я вхожу в операционную. На столе, под лампами, лежит Марк Игоревич Царёв. Мой муж. Предатель. Отец моих детей.

Нет.

Стоп.

На столе лежит пациент, тридцать три года, разрыв аневризмы брюшной аорты. Всё личное останется за этими дверями, иначе я не смогу сделать ни одного разреза. Не смогу его спасти.

– Наркоз идёт, – отзывается анестезиолог. – Давление шестьдесят пять на сорок. Дарина Ильинична, если начинать – то сейчас.

Я подхожу к столу и протягиваю руку.

– Скальпель.

Холодная сталь привычно ложится в ладонь, и в эту самую секунду низ живота вдруг скручивает болью.

Острой, тянущей, знакомой каждой женщине и страшной для каждой из нас.

Нет…

Только не сейчас.

Только не ты, малыш…

Боль внизу живота накатывает волнами.