В палате воцаряется тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем секундной стрелки на настенных часах.

– Вот так просто? – недоверчиво щурится Лера, и я вдруг отчётливо вижу, что она разочарована. Ей нужна была битва. Она отчаянно хотела, чтобы я цеплялась за него, рыдала, дралась за место возле его больничной койки.

В таком случае её мнимая победа имела хоть какой-то вес.

А я не дерусь, и её вожделенный трофей на глазах превращается в поношенную вещь, отданную без сожаления.

– Да, вот так просто. Я слишком себя уважаю, чтобы делить мужчину. И ещё я слишком его любила, чтобы мстить. Понимаешь… Моя любовь не ограничивается мужчиной. Прежде всего я люблю себя, Лера. И не могу позволить себе любить того, кто не любит меня и вытирает об меня ноги.

Слова выходят сами – ровные, спокойные, выношенные за эту бесконечную ночь, и в какой-то момент я понимаю, что это не фраза для неё. Это – формула, по которой мне теперь жить.

Лера открывает рот, чтобы что-то съязвить, но я поднимаю ладонь.

– А теперь послушай меня один раз, потому что повторять я не стану. Ты год строила своё счастье на руинах чужой семьи. Ты влезла в мой дом, читала сказки моему сыну и спала с его отцом. Ты сделала свой выбор, и я тебе даже не судья… – я делаю усталый вдох. – Но запомни, что на чужих руинах не строят. Там нет фундамента, Лера. Однажды бумеранг, который ты запустила, вернётся и ударит так, что тебе не хватит всех твоих хирургических ниток, чтобы себя собрать. А сейчас – уходи, пока я не вызвала охрану.

В палате становится очень тихо. Только капельница мерно отсчитывает капли – кап, кап, кап.

Впервые за весь наш короткий диалог Лера не находит, что ответить.

Что-то мелькает в её глазах. Не страх ещё, но уже его предчувствие.

– Посмотрим, – наконец бросает она, вздёрнув подбородок, и идёт к двери. – Выздоравливай, подруга.

Дверь хлопает, а я ещё долго сижу, глядя в темнеющее окно, и разжимаю кулаки – медленно, палец за пальцем.

На ладонях остаются красные полумесяцы от ногтей.

Победа? Наверное, со стороны это и правда выглядело как победа. Только победителям не бывает так пусто и паршиво.

Я откидываюсь на подушку и впервые заставляю себя подумать о том, о чём думать страшнее всего.

О том, что будет дальше.

Развод – это ведь не только штамп и раздел квартиры. Это Тёмка. Это графики, “твои выходные – мои выходные”, и “папа заберёт тебя в субботу”. Это абсолютно чужие и незнакомые люди, которые будут решать, сколько часов в неделю мой сын будет проводить с отцом.

“Он мой сын и останется в моей жизни, нравится тебе это или нет”.

Вчера эта СМС была наглостью. Сегодня она звучит как объявление войны.

Марк не отступится хотя бы по одной причине – он не умеет. Он даже смерти не отступил, вцепился в жизнь на моём столе. Он будет бороться за Тёмку. С его-то фамилией, должностью и безупречной репутацией лучшего кардиохирурга города…

А напротив – я. Мать с двумя ставками, ненормированным графиком и ночными дежурствами. Любой суд спросит, с кем находится ребёнок, когда мама на сутках в отделении?

По телу волной пробегает дрожь.

Нет, об этом я подумаю завтра. Сегодня у меня попросту нет сил на то, чтобы бояться.

Я не могу винить Царёва за случившийся разрыв аорты – никто не выбирает себе сосуды и он в этом точно не виноват. Но за то, что мой сын оказался в той машине без моего ведома – могу.

И буду.

В дверь тихонько стучат, и в палату заглядывает молоденькая постовая медсестра.

– Дарина Ильинична, простите, что поздно… – она неуверенно мнётся на пороге. – Я подумала, вы захотите знать, что Марк Игоревич очнулся. В сознании, адекватен, невролог уже осмотрел, гемодинамика стабильная… Реаниматологи говорят, что ему повезло невероятно. Золотые руки спасли, – она смущённо улыбается мне.

Золотые руки…

– Спасибо, Машенька, – говорю. – Иди, я всё поняла.

Дверь закрывается, а я лежу и, не мигая, смотрю в потолок.

Очнулся.

Значит, лежит сейчас он открыл глаза. Он дышит, о чём-то думает. Может быть, уже знает, кто стоял у стола и, наверное, уже придумал, какими словами объяснит мне правила, по которым мы будем жить дальше.

И я вдруг понимаю, что не смогу уснуть, пока не увижу его глаза.

Не его оправдания – они мне не нужны, а впрочем, их и не будет.

Не его благодарность – она мне тем более не нужна.

Глаза.

Я хочу посмотреть в глаза человеку, ради которого вчера рисковала всем и всё потеряла. Я имею на это право – той потерей, которая всегда будет отравлять мою душу.

Сажусь, прислушиваюсь к ощущениям. Голова немного кружится, но терпимо.

Отклеиваю пластырь, пережимаю вену и аккуратно вытягиваю иглу капельницы – врачи худшие пациенты, это медицинский факт.

Прижимаю ватку, сгибаю локоть.

Халат висит на спинке стула. Набрасываю его поверх больничной сорочки, сую ноги в тапочки и тихо выскальзываю из палаты.

Ночная больница – моё царство.

Пустые гулкие коридоры, приглушённый дежурный свет, далёкое попискивание мониторов за дверями палат. Я иду по этим коридорам, зная здесь каждую выбоину в линолеуме.

В лифте с зеркальной стенкой на меня смотрит бледная женщина с растрёпанными каштановыми волосами и в мятом халате поверх больничной сорочки.

Красавица, ничего не скажешь.

Я расправляю плечи, поднимаю подбородок. Убираю спутанные волосы за уши.

Он не увидит сломленную женщину. Кто угодно – уставшая, злая, чужая. Но не сломленная. Никогда.

Двери лифта разъезжаются на этаже реанимации.

Дежурный анестезиолог у поста вскидывает голову, узнаёт меня и молча кивает на вторую дверь. В его взгляде плещется всё и сразу – уважение, жалость, неловкость. Он тоже знал. Они все знали…

Плевать.

Я толкаю тяжёлую дверь и вхожу в полумрак палаты, пахнущий бедой. На высокой реанимационной кровати, опутанный проводами и трубками, лежит Марк – осунувшийся, постаревший, кажется, за сутки на десять лет.

Услышав шаги, он медленно поворачивает голову, и наши взгляды встречаются.

Ну здравствуй, муж.

Нам есть о чём поговорить…

ГЛАВА 7

Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг на друга в полумраке реанимационной палаты, и тишину между нами заполняет только мерное попискивание кардиомонитора.

Марк первым отводит взгляд, а когда снова поворачивает голову, на его бескровных серых губах уже играет знакомая ухмылка.

Чёрт…

Даже здесь, опутанный проводами и дренажами, он умудряется смотреть на меня сверху вниз.

– Надо же, пришла, – хрипло произносит он, и в его слабом голосе я безошибочно узнаю прежние снисходительные интонации. – Проведать решила? Или совесть привела?

Я молчу и не двигаюсь с места. Пусть говорит, я пришла сюда не за извинениями и прекрасно понимаю, что их не будет.

– А знаешь, что самое интересное, Дарина? – продолжает муж, с трудом облизнув пересохшие губы. – Когда я больше всего в тебе нуждался, ты меня проигнорировала. Я умирал за рулём, рядом сидел наш сын, и я успел сделать только одно – позвонить тебе. Единственному человеку, который мог понять с полуслова… – он усмехается и качает головой. – Гордая. Не ответила на звонок и посмотри, что случилось. Я чуть не умер, Дарина. Если бы не хирург, который…

– Это была я.

Слова падают в тишину палаты раньше, чем я успеваю их обдумать.

– Что? – голос Марка становится тише, а ухмылка медленно сползает с его лица.

– Я спасла твою чёртову жизнь, – говорю я ровно, глядя ему прямо в глаза. – Несколько часов у стола, сорок минут на пережатой аорте. Твоё сердце билось в мою ладонь, пока я вслепую искала, где тебя рвёт изнутри. Так что можешь не пересказывать мне подробности.

На мониторе над его головой цифры пульса ползут вверх. Лицо у него остаётся неподвижным, но монитор не умеет лгать, в отличие от своего хозяина.