Трясло так, словно меня окатили ледяной водой на морозе, а напряженные мышцы скручивало в узел, отчего пальцы на руках немели. Среди беззвучного крика, что эхом отдавался в моем агонизирующем мозгу, стала пробиваться боль и усталость. Меня мотнуло, и я едва удержала равновесие, лишь после этого позволив себе осмотреться и понять, что нахожусь в комнате, которую считала своей уже год, в постели, заботливо укрытой одеялом, а мои раны были тщательно обработаны и перебинтованы. Впрочем, помимо бинтов и покрывала на мне больше ничего не было, что не особо удивляло. Я привыкла к таким побудкам.

Однако, сердце продолжало стучать так, словно намеревалось остановиться в любой момент от перегрузки или пробить ребра. И именно в этот момент сбоку послышался голос, который вызвал дикий приступ ужаса и неверия, отчего я едва не свалилась с постели:

— Что он тебе показал? — вопросил Доминик, сидящий с ногами в изголовье моей кровати, прямо на подушке. Он был похож на большую и хищную птицу со своими растрепанными и неровно срезанными прядями белых волос, которые местами падали на плечи, а кое-где были настолько короткими, что открывали скальп. Он смотрел на меня немигающим взглядом больших желтых глаз, а черты лица были заостренными, отчего нос казался более длинным и тонким, чем я запомнила. Он обнимал руками свои колени, откинувшись спиной на голый камень стены в изголовье, и производил впечатление, что пробыл в таком положении довольно долго. — Что менс тебе показал, Аннабель? — впервые за долгие месяцы обратился он ко мне по имени, вопреки своим же правилам повторяя вопрос. — Ты кричала… ты никогда так не кричала…

В мыслях на секунду возник образ, от которого воздух в момент вышибло из легких и, казалось, тут же забыла, как дышать вновь. Но я молчала. Внезапно поняла, что никогда… никогда и ни за что никому не расскажу об увиденном. Никому. И сама… сама больше не буду вспоминать. Ни за что…

— Не скажешь? — догадался Дом, посмотрев мне в глаза, вынудив меня отвести взгляд, потому что видеть его глаза сейчас было… невыносимо. Вызывало желание кричать. — Вероятно, это правильно, — внезапно согласился Доминик, по-прежнему не двигаясь с места, а просто наблюдая за мной и тем, как я пытаюсь прикрыться покрывалом, но из-за непослушных пальцев удавалось это с трудом. — Никто не должен знать наших страхов. Страхи — это слабость. А на них могут сыграть… — с тоскливым видом рассуждал он.

— Ты поэтому не хотел видеться с менсом? — прохрипела я, что вышло не с первого раза. — Думал, что он сможет пробраться в твои мысли и узнать страхи?

— Это он тебе сказал?

Хотелось пить, и вода виднелась неподалеку от Доминика, но просить я не стала. Высший безразлично проследил мой метнувшийся взгляд, а затем скверно усмехнулся.

Подождал чего-то, а когда не дождался, как будто расстроился и терпеливо вздохнул:

— Похоже, тему упрямства с тобой Лирана не затрагивала. Придется вновь все самому. Твоя гордыня рано или поздно тебя погубит.

— Так вот что тобой руководит, когда ты уничтожаешь мою гордость изо дня в день?

— Не благодари, — не понял иронии мужчина и склонил голову к плечу. — Мы ещё далеки от нужного результата.

— Так ты боялся, что менс может пролезть в твои мысли и узнать потаенные страхи? — решила я сменить тему.

— С чего бы мне этого опасаться?

— Ты сам сказал, что страх — это слабость. А слабости нужно скрывать.

— Верно, я так сказал, — задумчиво покивал он, словно пытался такое припомнить. — Но вынужден тебя огорчить. Менс для меня не опасен.

— Он считал иначе.

Доминик не ответил, будто уйдя в свои мысли, и образовалась тишина, которая давила на, и без того, болящие уши, потому через силу заставила себя говорить, чтобы нарушить это затишье:

— Что произошло после того, как маг меня вырубил? Как закончилась Охота?

— Ты меня позвала, и я пришел… — пожал он плечами.

— Значит, я вновь проиграла? — с горечью опустила я голову, борясь с головокружением.

— Ты победила, — помолчав, произнес Дом негромко, а когда я вскинула на него удивленный взгляд, криво усмехнулся: — Когда я пришел на зов, ты сидела под корнями Древа и билась в бреду видения, — пожал он плечами. — Это засчитывается. Хотя ментальные блоки следует подучить. Ты разбила Лиране губу, когда она пыталась тебя привязать к постели. Она расстроилась.

— А менс? — растерялась я, силясь понять, как маг мне это позволил.

— А менс горел, — растянул он губы шире, отчего на красивом и изможденном лице появился оскал.

— Как это произошло? Он же проник в мои мысли, я была беззащитна…

Доминик улыбнулся совсем неприлично широко, неестественно, а под его глазами стали проявляться тени. Но одновременно я поняла, что прямого ответа не получу, впрочем, и так было понятно, что здесь не обошлось без помощи. Верить в доброту высшего совершенно не хотелось. От смерти бы оградил, не позволив менсу меня убить, а вот позволить мне выиграть Охоту — вряд ли.

— Так, я выиграла? — заметила я осторожно. Мужчина в моей постели едва заметно кивнул. — Что мне это даст?

— Тебе понравилось убивать? — вместо ответа задал Дом свой вопрос, который застал меня врасплох, и я вздрогнула. — Нет? — поднял он брови, словно удивился. — Ты была так прелестно жестока в своем упорстве прикончить химеру собственными руками, — тоном, словно говорил мне комплимент, заметил мужчина, пока я едва сдерживала слезы от воспоминаний. — Оно того стоило?

— Разве ты не этого желал? Ты отправил меня на убой и запретил умирать самой. У меня был выбор? Нет, ты мне его не оставил…

— Ложь! — внезапно рявкнул он так, что, казалось, затряслись стены и уже страшный монстр опрокинул меня на кровать, нависнув сверху, чтобы замереть, пугая еще сильнее костяной маской вместо лица. Впрочем, она скоро прошла, возвращая Доминику привычный облик. Но успокоило это меня? Ни капли.

Дышать было страшно.

— Упрямая, глупая дрянь, — певуче заметил он, слегка отстранившись. — Тебе ведь нравится винить меня во всем? Не так ли? Настолько, что ты готова страдать, лишь бы казаться жертвой и не замечать очевиднейшего. У тебя был выбор. Но ты предпочла от него отмахнуться, теша свое самолюбие и гордость. Потому, повторю вопрос. То, что могло случиться, то, чего могло стоить тебе твое упрямство, — негромко и нарочито спокойно говорил он, отшвырнув покрывало в сторону и порвав бинты на моей груди, чтобы обвести шрамы, ссадины и следы от зубов химеры. — Это стоило того? — заглянул он мне в глаза, а затем спустился ладонью по животу, к бедрам, там, где химера царапала и рвала кожу в желании надругаться и подмять под себя.

Прикосновения высшего душили, мучили, заставляли пытаться увернуться и сдерживать слезы и мольбу. Но ни вывернуться, ни дернуться. Страх и отвращение вернулись. В том числе и к себе.

— Хватит, — прохрипела я, в последней попытке отстраниться и избежать прикосновения к внутренней стороне бедра, где был наиболее глубокий порез от когтей.

— Теперь-то ты просишь. Что же мешало просить помощи тогда, в лесу? Если бы тебя трахнули, а затем убили, тебя бы это устроило? Такую смерть ты для себя желаешь? Или ждала очередного повода для того, чтобы обвинить меня? Так тебе удобнее меня ненавидеть?

— Да! — выкрикнула я в отчаянии. — Да! — завизжала и почувствовала, как слезы бегут по щекам. — Да, так мне легче. Когда я страдаю, это не даёт мне повода забыться. Это не даёт времени на то, чтобы вспоминать, каким ты был, когда-то и кем мог бы быть, или, хотя бы, остаться! Я считала тебя другом! — шипела я ему в лицо, пока Коллекционер замер и более не мучил, просто слушая меня. — Так мне легче помнить, насколько я ошибалась. Лучше сдохнуть в мучениях, чем просить тебя о помощи и вновь позволить себе забыться. Потому что разочарование больнее. Ты — больной ублюдок, тварь и садист. Думаешь, я еще хоть раз поверю в то, что ты бескорыстно поможешь и придешь на помощь? Никогда. Никогда! Тем более после того, как сам создал мне условия, в которых я вынуждена молить тебя об этой помощи. Засунь свою помощь подальше! Мне она не нужна!