Я с тревогой и почти страхом смотрела вслед сошедшего с подиума отца, уловив его взгляд на меня, от которого душу сковал лед предчувствия… странного, непонятного, но почти обреченного. Будто отец прощался со мной. Отчего-то появилась стойкая ассоциация со смертниками, что перед плахой смотрят на своих родных, прежде чем покорно принять неминуемую смерть.

Контраст между гнетущим молчанием и возобновившимся ровным гулом гостей был столь ошеломительным, что еще несколько мгновений я растерянно осматривалась, думая, что всё лишь померещилось.

Неосознанно двинулась в сторону скрывшегося со спутниками из зала отца, в яростном, почти обжигающем желании догнать его и… и что? Попросить его не уходить и прогнать этих существ? Потребовать, наконец, рассказать, что беловолосые делают в нашем доме, какие дела связывают отца с этими… монстрами?

Я вспомнила, что мою руку по-прежнему держит очередной партнер из танцевальной карты, лишь тогда, когда тот прокашлялся, а после слегка сжал мои непослушные пальцы в своей ладони.

— Что? — едва не вскрикнула я испуганно, повернувшись к мужчине. Тот смутился моей реакции и сконфуженно промямлил:

— Танец… Нас, кажется, прервали…

Пока я смотрела на него, пытаясь вспомнить, откуда он вообще взялся, и как бы его туда опять послать, как на наши сцепленные руки легли обнаженные, длинные пальцы без перчаток, которые открывали длинные ногти, по форме напоминающие звериные когти.

Мой предполагаемый партнер неожиданно вскрикнул и отнял свою руку, прижав ее к груди, чтобы со страхом и изумлением посмотреть на появившегося словно из ниоткуда Доминика.

— Кажется, я успел на начало танца? — устало и немного потерянно, то ли спросил, то ли утвердил Ник, рассматривая мужчину перед собой, словно раздавленного жука на окне. Тот не ответил, чем, кажется, утомил беловолосого. — Чего-то ждешь? — поднял Ник бровь, отчего мужчина побледнел лишь сильнее и судорожно тряхнул головой, после чего, не прощаясь, просто скрылся в толпе гостей, что сплотились друг к другу, образуя полукруг, в центре которого были лишь мы с Ником.

Доминик моргнул, словно задумался о чем-то, и повернулся ко мне, не оставляя сомнений, что вспомнил… обо мне.

— Потанцуем, — беспардонно оповестили меня, не особо спрашивая моего желания… как всегда. Для этого мужчины все одно: что позвать танцевать, что «пригласить» на крышу. Не церемонясь, он ухватил меня за локоть и рывком прижал к себе, ловко вписываясь в ритм мелодии.

Воздух выбило из легких не только от удара о худощавую, но невозможно твердую грудь, сколько от ошеломления, учитывая, что прежде Доминик не позволял со мной такой близости никогда и прикасался ко мне лишь по особой надобности. Наиболее близко было один единственный раз, когда он «преподавал мне урок», отправив к лекарям.

Когда же я попыталась изменить это и сблизиться, он показал свою истинную сущность и сломал мне ребра, едва не убив, после чего пропал на три года…

Чтобы вернуться, как ни в чем не бывало, словно и не было ничего, как и той пропасти, что образовалась за эти годы злости и тоски.

Сцепив до боли челюсти, я попыталась проявить нрав, отстраниться хоть ненамного, чтобы был маневр, увеличивающий вероятность вырваться и отправиться к отцу.

— Не дергайся Птаха. Твои трепыхания бессмысленны.

— Пусти! — всхлипнула я и охнула, ощутив, как затрещали кости в моей кисти, что находилась в хватке Ника. — Доминик, прошу, пусти.

— Знаешь, что у вальса очень много вариаций? Почти у каждой расы, народа и цивилизации вальс в той или иной форме присутствует в списке обязательных и традиционных танцев? — широко улыбаясь, словно вспомнив забавную шутку, он посмотрел мне в глаза. Но хватки на моих пальцах не расслабил. Напротив, следом затрещали и ребра, отчего пришлось закусить губу, чтобы не закричать.

— Ник, прошу тебя… — смогла я прошептать, прогоняя предательские слезы, но не боли, а давящего чувства безысходности. — Зачем ты это делаешь? — сквозь зубы спросила я, чувствуя, как к горлу подступает паника и сопутствующая ей ярость и злость.

— Ты так ничему и не научилась. Ни манерам, ни танцам, ни умению делать необходимые выводы, — тоскливо прокомментировал Доминик и… ослабил хватку, позволяя нормально вздохнуть. И все это не сбиваясь с шага ни на секунду. — Что, по-твоему, я сейчас делаю?

— Ты задерживаешь меня, — прошипела я, смотря со злостью в красивые, невероятные и печальные глаза.

— Но для чего? С какой целью?

— Чтобы не позволить мне добраться до отца.

— Близко, но неточно, — вздохнул беловолосый. — Во-первых, я соскучился и имею полное право считать данный танец — компенсацией этих трех лет.

— Поэтому мне чуть ребра не сломал? Опять! — не без яда уточнила я, давая понять, что уже не та наивная и преданная девчонка, которая готова была терпеть все его выходки, следуя за мужчиной хвостом.

— Мне нравится, как ты кривишься, — без тени смущения, уверенно кивнул Доминик. — Во-вторых, с болью человеческий, да и любой другой, мозг работает с ускорением, быстрее усваивая информацию.

— Это что, очередной урок? После того, как мы расстались? Не думаешь, что я не желаю ничему у тебя учиться?

— Надменность и заносчивость, коими ты обросла за эти упущенные годы, мне не нравятся, — задумчиво и даже обиженно заявил Доминик. — Твои родители плохо повлияли на тебя, как и ты, не желая слушать мои уроки и предпочтения. Теперь все будет очень медленно… слишком… — вздохнул он, поджав губы и нахмурившись. — Семь лет упорной дрессировки насмарку…

— О чем ты? — растерялась я, с тревогой предчувствуя новый виток неприятностей. Вместо ответа мужчина замер и беззвучно пошевелил губами. Я не могла сказать с уверенностью, но мне показалось, что это был обратный отсчет.

— Ты уже научилась летать? — моргнул он, спросив меня как бы невзначай.

Толком не дав обдумать это, мужчина оттолкнул меня от себя, будто я ему надоела, развернулся и просто молча ушел, не оборачиваясь более ни на кого.

Несколько секунд я потерянно смотрела ему в спину, но затем вспомнила о своем прежнем намерении и, расталкивая гостей, с кем еще недавно была самой любезностью, продирала себе путь к выходу из зала, в коридор, что вел к кабинету отца.

— Ты куда-то собралась, Аннабель? — остановил меня строгий голос матери перед тем, как я оказалась у двери, ведущей в коридор.

Я обернулась на маму, разглядывая ее красивую, гордую, даже величественную фигуру. Казалось, ее ничего не может смутить. Так казалось, но я видела, как напряженны ее красивые, изящные пальцы, давая понять, что и она нервничает. Осталось лишь понять, что именно ее смутило: появление незваных гостей, их странный уход с отцом или мое самовольство и несоответствие образу?

— Я хочу увидеться с папой, мама, — стараясь говорить спокойно и с расстановкой, призналась я.

— Исключено, — категорично отказала она мне, строго прищурив красивые голубые глаза. — Твое место здесь. Это твой праздник!

— Серьезно? — впервые за несколько лет осмелилась я дерзко перебить мать и посмотреть с вызовом. — Как по мне, это чей угодно праздник, но точно не мой.

— Я не потерплю этой дерзости, — понизила она голос.

— Тебя что, совсем не смущают эти существа? — посмотрела я в лицо матери, в глазах которой заметила нервный блеск и даже испуг. — Тебе ведь тоже страшно! Почему ты бездействуешь?

— Тебя это не касается, Аннабель, — коротко оборвала меня мать, а по ее лицу прошлась судорога. — Делай то, что от тебя ждут. Твой отец, я и все эти люди надеемся на тебя. Сегодня ты официально примешь все возложенные на тебя полномочия.

— Сегодня? — изумилась я и даже отшатнулась в шоке. — Почему так скоро? У меня был еще месяц на подготовку.

— Сегодня. Они так решили, — глухо поведала мама и на секунду опустила взгляд, скорбно поджав губы. Из ее груди вырвался судорожный вздох, но момент был упущен, и она быстро надела свою обычную маску светской невозмутимости.