— «Они»? — эхом повторила я с недоверием и острой надеждой на то, что ослышалась, посмотрев на мать.

— Оставим этот неуместный спор. На нас уже смотрят, — одернула она меня. — Насколько я помню, у тебя еще половина из списка партнеров для танцев так и осталась без внимания именинницы. Займись своими обязанностями и не лезь в дела отца, Аннабель. Это не твоя забота.

— Но…

— Не спорь со мной, дочь, — едва не вскрикнула мать, впервые едва не выругав меня на глазах у гостей, для кого всегда отыгрывала роль идеальной супруги, матери и хозяйки. — Прошу, Аннабель, — неожиданно смягчила она тон и устало прикрыла глаза. В этот момент она показалась мне настолько усталой, даже раздавленной… впервые за много лет показав свое истинное отношение к происходящему.

— Хорошо, мама, — не посмела я спорить, задетая ее уязвленным видом.

— Спасибо… — произнесла она, проследив взглядом, как я углубляюсь в живую массу. Лишь решив, что я послушалась ее, она резко обернулась и стремительным шагом сама вышла в коридор, что не осталось без моего внимания.

Вот только теперь я готова была пойти на все, чтобы, наконец, разобраться в происходящем. Однако, маму едва ли порадует, если мы встретимся с ней в коридоре у кабинета отца. Благо, я знала другой путь, куда сейчас и направлялась, с досадой отмахиваясь от попыток заговорить и задержать меня гостей и друзей, что с уходом беловолосых, словно вновь ожили…

Летать я по-прежнему не умела, несмотря на все странные надежды Доминика, потому отчаянно держалась за лепнину, одними мысками туфель балансируя на относительно широком карнизе. Но из-за многослойных юбок прижаться ближе к стене оказалось проблематично.

Когда я вновь едва не соскользнула, проверяя на собственном опыте, какого это спикировать головой вниз с третьего этажа, решила, что лучше туфли, чем я. Потому потрясся по очереди ногами, скинула обувь, которую было ни капельки не жаль. Напротив, даже позлорадствовала! Не было также жаль белоснежных чулок, потому что держать равновесие без обувки стало значительно легче.

Каким-то чудом я почувствовала приближение, когда пересекала очередное окно, и вовремя увернулась, прячась за стену. Как раз в тот момент, чтобы заметить проходящих по коридору беловолосых. Двоих, без Доминика.

Даже услышала обрывок фразы, сказанной длинноволосым:

— …ему некуда деваться…

Кому «ему» не возникало сомнений, потому что уже через два окна, боясь даже дышать, чтобы не производить лишнего шума, я приблизилась к окну, выходящему в кабинет отца, благо, ввиду аномальной жары для начала мая, сейчас приоткрытое, потому я вполне четко услышала мамин голос:

— И ты молчал? Все эти годы молчал!!! — едва не визжала она, но голос дрожал и срывался. — Как ты мог? Как ты мог поступить так с нами? Со мной?

— Я сделал это ради тебя! — в ответ закричал папа, но после, словно выдохся и убитым голосом добавил: — Я безумно люблю и всегда тебя любил. Все, о чем я мечтал, это получить твою любовь.

— Но какой ценой! — всхлипнула мама, а после громко и с надрывом зарыдала. Послышались стремительные шаги, а она закричала: — Нет!!! — завизжала мама. — Не трогай, нет!!! — кричала она, прерываясь на рыдания, но после всхлипы стали глухими, а папа тихо запричитал:

— Прости меня, прости. Я ни о чем не жалею. У меня было двадцать лет. Наши двадцать лет. У нас появилась Аннабель, то, о чем я и мечтать не мог.

— И что теперь? — судорожно вздохнув, вопросила мама. — Как теперь нам с Аннабель жить, когда тебя не станет? Ты оставишь нас навсегда. Понимаешь? Как ты можешь так просто говорить о своей смерти? Нам жить с осознанием, что ты положил свою жизнь на алтарь нашей семьи! Как мне с этим жить?! — вновь зарыдала она.

— Камилла, прошу тебя. Не стоит убиваться… Я… они дали мне время до конца дня. Я поговорю с Бель самостоятельно. Придумаю что-нибудь, совру, скажу, что отправляюсь в путешествие… а после из него не вернусь живым… Меньше всего на свете я хотел бы, чтобы вы с Аннабель считали себя виноватыми. То, что я жив до сих пор — большой подарок. Такой, как я, и мечтать об этом не мог бы, а они подарили мне это время. Более того, я прожил эти годы с любимой женщиной и нашей обожаемой дочерью…

— Но я… Я все буду знать, Каррил, — простонала мама. — Почему ты не сказал раньше? Почему не соврал сейчас?

Я, кажется, перестала дышать… видеть… чувствовать что-то еще, помимо шока, недоверия, страха… боли. Я словно окунулась в вакуум отчаяния. В ушах эхом разносились недавно услышанные слова, признания, вызывая откровенное негодование… просто чудовищный, удушающий ужас, что болезненным комом, словно тисками сжали грудь, мешая вздохнуть, отчего легкие горели, а сердце пропускало удары в преддверии новых страшных открытий.

Краем глаза заметила движение и посмотрела вверх, где на парапете, скучающе, невозмутимо и бездушно сидел Доминик, свесив ноги, и смотрел на закатный горизонт, отмеряющий секунды до озвученного крайнего срока, который должен забрать моего отца. Навсегда. Мужчина не таясь, сидел рядом с открытым окном, не оставляя сомнений, что, как и я, слышит каждое слово. И услышанное его нисколько не трогает.

Словно прорезавшись, воздух вновь стал поступать в легкие, стоило только Нику резко повернуть голову и безучастно посмотреть прямо мне в лицо. В его глазах я не увидела ни сочувствия, ни сожаления, ни раскаяния, ни… торжества или злой насмешки. Ему было все равно…

Осознание, что он заберет жизнь моего отца ПРОСТО ТАК, убивало лишь сильнее. И в душе моей впервые шевельнулась ненависть к этому мужчине, которого я ошибочно и наивно считала другом.

— Я не мог… и не хотел, если честно, — тем временем продолжал отец, что слегка вывело меня из транса. — Скажи я прежде, это не позволило бы нам жить нормально.

— А до этого мы жили нормально?! — бешено взревев, задала мама вопрос, и вновь послышалась возня. — Каждый проклятый год рядом с этими существами, от которых кровь стынет в жилах. С этим ненормальным Домиником, который столько раз калечил нашу дочь! Едва не извратил её! А Аннабель? Ты подумал о нашей дочери?! Разве ты жил с ней? Ты виделся с ней лишь для того, чтобы проследить, как продвигается ее обучение! Почти круглосуточное! Ты едва не сломал ее той ношей, что решил возложить на нашего ребенка. Это жизнь?! Я старалась не мешать, сильно не препятствовать, потому что думала, что у нас будет время. Но его нет. Ты уйдешь! Безжалостно и бесстыдно бросишь нас.

— Я люблю вас больше жизни. Я хотел дать тебе ту жизнь, которую ты заслуживала. Воспитать нашу дочь достойной преемницей. И у нас получилось. Я не сомневаюсь, что Аннабель сможет постоять и за себя, и за свою семью, и за наше графство.

— Ты раздираешь мне сердце… — вновь зарыдала мама, пока я неотрывно смотрела в желтые глаза, не сдерживая слез и ненависти, которую не хотела скрывать. Но так и не добилась, не увидела ничего, кроме равнодушия, ни от сказанного моими родителями, ни от моей реакции.

В какой-то момент что-то изменилось, и Доминик поднялся на ноги. Засунув руки в карманы брюк, прогулочным шагом он пошел по краю карниза в сторону башни… на наше место.

Более из кабинета отца, ничего, кроме рыданий и слов утешения я не услышала, потому развернулась, сдерживая собственные рыдания, и спрыгнула с подоконника в соседнюю с кабинетом отца комнату.

Мне предстояло новое путешествие с диким желанием получить окончательные ответы.

— Решила все же продемонстрировать новые умения? — скучающе поинтересовался Доминик, даже не поворачивая головы от заходящего солнца, которое в несколько секунд, с последними лучами, скрылось за горизонтом, давая понять, что через пару часов мой отец уйдет навсегда по неведомой мне причине. И эту причину я желаю узнать. Во что бы то ни стало!

— Я хочу получить ответы, — твердо произнесла я и резким движением смахнула слезы, решив, что Ник их не достоин.