Словно весь замок вымер, однако ни тел, ни крови, ничего не было видно. Только разруха и погром. Однако, я точно знала, что в замке нет живых… точнее, почти нет. Что-то тянуло меня вперед, как нить, маяк, единственная искра тепла, и я точно знала, что встречу там жизнь. Тем приятнее и отраднее было осознавать, что этот ориентир был в спальне родителей…

И я бежала… бежала и плакала, размазывая по щекам застилающие глаза слёзы, из-за которых я уже трижды едва не споткнулась, рискуя расшибиться.

Так случилось и возле столовой… Но не слезы стали тому причиной. Да, я отвлеклась на них и была вынуждена слегка замедлиться и, вероятно, это позволило уловить то ли запах, то ли вкус, что внезапно осел на губах, вызывая ассоциации с пеплом…

Я остановилась резко, словно наткнулась на невидимую стену, и, тяжело дыша, замерла напротив приоткрытой двери. Я не могла себя заставить обернуться. Отчего-то я знала, что увижу там и не могла пересилить себя. Мысленно я кричала себе бежать дальше, закрыть глаза, зажмуриться, затаить дыхание, но ни за что… ни за что не смотреть. Мысленно я умоляла себя не делать этого, но тело не слушалось. Я знала… догадывалась… нет, я была уверена в том, что встретит меня в столовой, в которой мама любила устраивать званные обеды. Там, где еще ребенком, я шалила с друзьями и дворовыми псами забираясь под стол во время обеда или приема взрослых, смеялась, пряталась, забавы ради иногда завязывала шнурки наиболее снобным гостям отца, несмотря на понимание, что мне непременно достанется от матери за подобные шутки. Эта столовая — была одним из самых ярких и запоминающихся мест, связанных с детством: счастливым и беззаботным.

Отсюда было больно, невыносимо, душераздирающе и нестерпимо мучительно от догадки… которая не оставляла сомнений. За последний год я многому научилась. И запах смерти навсегда и четко отпечатался в моем сознании. Доминик выжег его в моей памяти, и смерть теперь навсегда ассоциировалась с дымом и пеплом.

Из столовой просто несло смертью. Тело немело и словно не подчинялось мне. Несмотря на мысленные вопли бежать, не смотреть и не думать, я обернулась, чтобы раз… всего раз посмотреть в приоткрытую створку двери…

То, что открылось моему взору — не поддавалось описанию. То, что там произошло… этого не могло произойти. Никто… никто не был способен на такую дикость и жестокость! Но, тем не менее, кто-то изощренный, извращенный и безжалостный утроил в столовой кострище, но вместо дров использовал людей или то, что от них осталось. То, как их искореженные тела были сложены в кострище правильной формы, говорило лишь о том, что совершивший это, был до омерзения и дикости педантичен и сосредоточен: более идеальной работы было сложно представить.

Рваный всхлип, больше походил на хрип. Я хотела закричать, зареветь, но из горла вырвался только жалкий сип. Рот был открыт, но ни звука, ни крика, ни стона… воздуха, казалось, также не хватало. Я беззвучно кричала, понимая, что детство кончилось. Больше никогда-никогда я не вспомню про шалости детства, гневные реплики строгой матери, и снисходительные смешки отца. Отныне, все эти воспоминания навеки будут заменены на вид больной фантазии неведомого монстра. Я не знала, кто может быть настолько жесток и аморален…или знала?

Из транса меня вывел женский крик, и я моментально вспомнила про свой ориентир, который едва не потеряла в этом хаосе жестокости и вакханалии. Я помчалась быстрее, чем прежде. Летела, словно на крыльях, забывая делать глотки воздуха.

Наверное, поэтому, казалось, стоило только моргнуть, как я уже находилась у дверей в спальню родителей. Там, где всегда знала, что меня ждут и любят, будь то болезнь, ночной кошмар или просто тоска. Я знала, что приду, и меня не прогонят, выслушают, пожалеют, дадут совет и подарят чувство заботы, любви и покоя.

Без стука я ворвалась в спальню родителей и первое же, что увидела — это обезображенное лицо матери, что лежала на ковре перед их с отцом постелью. Кто-то с нечеловеческой силой ударил ее чем-то острым, вспоров кожу, сухожилья и мышцы от плеча, по шее и лицу. Порезов было три и они оказались настолько глубокими, что были видны кости и позвонок. Когда я ворвалась в комнату, нетронутый глаз матери, которая захлебывалась от крови и боли, смотрел прямо на меня, а уже в следующее мгновение мама обмякла, прекратила попытки сделать вдох. Её больше не было. Уцелевший глаз застыл и почернел из-за растёкшегося зрачка по всей радужке.

И я поняла, что, не задержись у той двери в столовую… не медли, всё могло быть иначе…

— Мама… — прошептала я одними губами. Лишь после этого услышала хрип и обернулась, чтобы увидеть в другом углу комнаты высокую фигуру в плаще, которая удерживала моего отца на вытянутой руке. Папа пытался защищаться, но один взмах ладони незнакомца, и единственный клинок папы отлетает в сторону, что оставляет отца совершенно беззащитным. Единственное, что ему оставалось, это хвататься за руку, которая удерживала его за шею, и пытаться подтянуться. Кто-то душил отца, медленно, смакуя сам процесс и наблюдая за мучениями своей жертвы.

Я сорвалась с места и подхватила оброненный клинок, чем привлекла внимание отца, который посмотрел на меня красными, из-за лопнувших капилляров, глазами. И в его взгляде я читала одно: «Беги…»

Мне не хватило всего секунды…

Казалось, что всего мгновения. Какое-то незначительное мгновение, которое отделило меня от спасения отца, потому что когда я настигла незнакомца, тот успел наиграться со своей жертвой, и просто сломал ему шею. В момент, когда тело папы упало к ногам незнакомца, обернувшегося на новую грозу в моем лице, я проткнула грудь убийцы моих родителей. Тогда я была уверена, что спасти отца еще возможно… ведь не могло, не могло и не должно быть иначе! Секунда, это ведь мелочь, такой пустяк! Я отказывалась смотреть на труп отца, теша свою надежду еще некоторое время. Я отказывалась верить, что не успела на секунду. Ведь секунда, это такая чепуха…

Секунда… это ведь так мало… Так не бывает! Секунда не может решать судьбы! Секунда не может отнимать жизни! Секунда не может причинять так много боли…

Так не бывает…

Я не успела ровно на секунду, которая лишила меня последнего любимого и дорогого человека. Я не смотрела на труп отца, но почувствовала, что его больше нет и больше никогда не будет.

Я не успела на секунду. Как много она может решить… как… ужасающе много она может стоить! Всего секунда…

Именно об этом я думала, когда била незнакомца в грудь снова и снова. Я думала только об этом, пронзая его черное, безжалостное сердце из раза в раз. Только об этой секунде я думала, когда тело незнакомца упало на колени, но я не успокаивалась и все била, и била, ощущая, как из месива, что я оставляла на его груди, на мое лицо падают горячие темные капли, которые смешивались с моими слезами…

Только об этой секунде были мои мысли, когда я поняла, что незнакомца больше нет… Так же, как моих друзей, родных, близких и… любимых. Его больше нет. Я отомстила… Его больше нет! Он забрал жизни тех, кто мне дорог, а я оборвала его жизнь… Это же должно все исправить… Казалось… так хотелось верить, что его смерть все изменит и вернет на круги своя. Мне так хотелось думать, что его смерть искупит мои непростительные секунды промедления. Я так мало желала: всего-то несколько секунд времени. Вернуть время вспять на жалкие секунды… разве это так много? И жертва была более, чем достойная! Он забрал так много жизней, а я — его. Эта цена была более, чем достаточной. Всего несколько секунд…

Так я думала, пока не подняла взгляд на безжизненное лицо в ворохе неаккуратно срезанных белых волос, что застыло с искаженной усмешкой на навсегда замершем лице с мертвым взглядом самых красивых желтых глаз…

Я поднялась в постели на судорожном выдохе, как подстреленная. Видение было подобно тягучей и густой болотной жиже, словно я едва выбралась из трясины, в которой ни воздуха, ни света, только холод, страх и безнадежность…