— Зачем я здесь? Решил увеличить дозу яда? — хрипела я и едва удержалась на руке, локоть которой подкосился, но в последний момент я выпрямила руку и удержалась в сидячем положении.

— О, ты, наконец, стала смекать… — хихикнул он, а затем резко прекратил, словно и не было этого веселья. — Я хочу, чтобы ты убила ламию.

— Что?! — не поверила я своим ушам. Ламия, кажется, тоже, потому что вздрогнула и зашипела отчаянно и яростно.

— Она нарушила условия, — спокойно пояснил Дом. — Как только прозвучал гонг, гремучка не прекратила атаку.

— Но она победила меня, — не понимая его мотивов, напомнила я, запоздало осознав, что пытаюсь выгородить свою несостоявшуюся убийцу.

— На момент гонга, как и сейчас, ты жива, — заметил он очевидное. — Я считаю это нарушением правил. А я не люблю, когда мои правила нарушаются. Убей ее, — вновь потребовал он, а напротив моего лица опустилось лезвие кинжала, который мне протянула Лирана.

— Почему я? — запаниковала я. — Если ты хочешь ее смерти, убей сам. Или прикажи Лиране!

— Я хочу, чтобы это сделала ты. Убей, — бескомпромиссно потребовал он.

— Я… я не хочу! Не могу!

— Она бы убила тебя, даже не задумываясь. И почти сделала это, — напомнили мне, равнодушно пожав плечами. — Разве ты не желаешь отомстить?

— Я не хочу никого убивать! Я не буду, ясно? — выкрикнула я и из последних сил, оттолкнув предложенный кинжал. — Я — не ты и не твои мясники! Убивать беззащитного и скованного человека — низко и бесчеловечно!

— Она — не человек. Я тоже, — так же заметил Дом очевидное. — Однако, я уже решил, что хочу ее смерти. И хочу, чтобы ее убила именно ты. Меня удручает, что приходится повторяться. Люди такие… ущербные: слишком хрупкие и глупые, чтобы обучаться быстро и эффективно, — пожаловался хозяин моей негостеприимной тюрьмы.

— Я не стану этого делать. Убей меня, если хочешь! Мне все равно немного осталось! Хоть избавишь от последних минут в твоем обществе и ускоришь процесс.

— Твое упрямство и желание умирать меня огорчают, — расстроился мужчина, а я приготовилась к физическому наказанию. Не от Дома, так от Лираны. Разницы это все равно не имело. Я была уверена, что мне хватит и одного удара, чтобы скончаться, и предвосхищала этот момент.

Однако, наказали не меня. Доминик, не отрывая заледеневшего взгляда от моего лица, склонил голову, а затем пошевелил пальцами на опущенной по шву руке. И пыточную наполнил душераздирающий вой ламии. Вой, переходящий в шипение был нестерпимым, отчего захотелось зажать уши, но сил не было даже на это. И единственное, что я могла: это наблюдать, как тело змеелюдки корёжит. Звук ломающихся костей и лопающихся мышц сливался с криком агонии. Вначале я увидела, как одновременно обе ступни и кисти провернулись на триста шестьдесят градусов, затем тоже самое произошло с костями предплечий и лодыжек. Переломы были просто чудовищными, кровавыми и неимоверно жестокими в своем проявлении.

— Хватит! Не мучай ее, остановись! Дом! — попыталась я перекричать змеелюдку, но Доминик меня будто не слышал. Лирана зафиксировала меня на месте, не позволяя даже пошевелиться и хоть как-то отвлечь жестокого высшего.

Следом последовали колени-локти, плечи-бедра, таз-ключица, ребра… и только в самый последний момент, когда зверски измученная и окровавленная девушка, в которой практически не оставалось целых костей, уже просто не могла кричать, а только хрипела и пускала кровавые пузыри изо рта, Доминик сжалился и свернул ей шею, закончив тем самым мучительную минуту. Более ничем не удерживаемое, тело ламии упало бесформенной и истерзанной грудой, что истекала кровью из многочисленных ран на теле, с торчащими отовсюду белыми обломками костей.

— Теперь ты довольна? — прервал мой шок и онемение голос Доминика. — Сегодня ты была крайне жестока к этому существу. Быть может, в следующий раз, прежде чем упрямиться, ты будешь более милосердна к беднягам.

Больше Доминик ничего не сказал, а Лирана, потащила меня обратно в мою комнату. Я даже не помнила обратного пути, так как мысли все еще заполнял чудовищный образ обезображенного тела и звенящее в ушах эхо душераздирающего крика.

Осознала я себя лишь тогда, когда почувствовала холод и заметила странное движение сбоку. Опустив взгляд, я поняла, что сижу на своей постели, что уже было странным. Я сижу. У меня есть на это силы, а кровь с меня больше не сочится, и умирать уже не собираюсь…

Не успела я этому удивиться, как увидела рядом со мной небольшую книгу в скромной, даже невзрачной оплетке.

Удивленно моргнула и попыталась вспомнить, была ли она в моей комнате до Арены? Выходило, что нет. Быть может, после нее? Но Лирана непременно заметила бы ее. Может, она мне ее и подложила?

С осторожностью и опаской коснулась корешка, и ничего не произошло: током не ударило, боли не ощутила…

Вновь почудилось движение, и я вскинула взгляд, чтобы заметить невысокую тень, которая скрылась в углу, буквально растворяясь в затемнении. Лишь в последний момент фигура обернулась, и я увидела яркие фиолетовые глаза, моментально узнавая девочку из пыточной и моих снов.

Снов ли?

Поняв, что я ее заметила, она опустила взгляд на книгу, а затем приложила палец к губам и исчезла.

Призрак? Или она все же выжила?

После этого в растерянности посмотрела на книгу, которая могла быть подкинута мне вовсе не Лираной. Пролистав несколько страниц, я поняла, что это такая же энциклопедия по расам, как и те, что изучала ранее, но автор был другим, что стало понятно по манере письма и едва разборчивому почерку, словно кто-то записывал второпях. А подписывался автор заглавной буквой «А».

Разочарование почти поглотило меня, как на одной из пролистываемых страниц я нашла подзаголовок расы: «Высшие».

Мне позволили отлежаться несколько дней, за которые я не расставалась с нежданным подарком от девочки, которую больше не видела. Фани. Так ее назвал Доминик в тот день. Правда ли ее так зовут? И к какой расе она относилась, понять я не могла. Слишком мало информации, а переноситься и растворяться в пространстве могли многие. Потому решила пока что называть ее именно Фани, тем более, в прошлый раз на обращение Дома, она, кажется, отреагировала. Впрочем, помня о его любви давать людям прозвища, нельзя быть в чем-то уверенной.

К сожалению, из энциклопедии неизвестного мне «А» выяснить удалось не так уж много, учитывая, что половины страниц в этом… скорее все же дневнике, не хватало. Я узнала о некоторых умениях высших, прониклась пониманием, что это за существа. И тем страшнее было осознавать, что по некоторым меркам Доминика по могуществу можно было прировнять ко многим богам пантеона моего мира.

У высших практически не было никаких слабых мест, ибо эти жестокие существа еще в младенчестве проходят строгий контроль. И остаются в живых лишь… идеальные представители. Учитывая, что размножение высших допускалось исключительно внутри расы, то такая расточительность и выборочность сказывалась на численности высших самым худшим образом. Так же была небольшая пометка, что главный совет старейшин высших находится в поисках решения проблемы, но, пока что — тщетно.

Но помимо вырождения расы, в числе слабых мест упоминался один момент: в строгом своде правил, которым высшие следовали неукоснительно, был пункт, который не поддавался логике этой рациональной расы. Выбор пары, который заключался исключительно на добровольной основе, и сама пара выбирала высшего, совершив жест добровольной близости, после которого, по законам свода правил, у Доминика не оставалось других вариантов, как смириться со своей судьбой. Пожалуй, это был самый иррациональный способ для тех, кто привык во всем искать исключительно выгоду и исключать любой намек на «неправильное» потомство.

С очередным витком отчаяния я вчитывалась в графу о парах этих страшных, рациональных до мозга костей существ, которые полагаются не на эмоции, а исключительно на разум. Так я узнала, что Доминик меня ненавидит. Вероятно, жгуче, яростно и неистово. Ненавидит так, как может ненавидеть тот, кому были неведомы эмоции долгое время: раз и навсегда, как бы парадоксально это ни звучало. Высшие не могли, а может, просто забыли, какого это совмещать разум и эмоции, отказавшись от последнего. Потому, если чувства изредка возникали в том, что когда-то было душой, высшие более никогда не меняли своего мнения, потому что второй случай возникновения какой-то эмоции был столь низок, что мог и вовсе никогда не случиться. А мне не посчастливилось вызвать у, вероятно, одного из древнейших и сумасшедших высших эмоцию. Настоящую, не имитацию, коими он любит себя тешить, а ту, что возникает раз и… в его случае — навсегда.