— А вот ходят слухи, что Павел Артамонов и Дмитрий Максимов — самые популярные авторы нынче, это Иван Александрович Чернавский.
Они что, перекрестный допрос решили затеять?
— Александр Михайлович, вы же сами видите, — вздохнул я, показывая на свой письменный стол. — Тут бумаги, здесь… и вон там, в шкафу… тоже они же. Пишу-пишу, аж дым из ушей. Когда беллетристику-то писать? Чтобы писать — свободное время нужно, а где его взять? А в Череповце у меня вообще был полный завал. Тут убийство, там кража. Вот, даст бог доживу до пенсии, начну детективы писать. Что-нибудь… про историческое краеведение и провинциальную уголовную хронику. Кому вообще в голову взбрело, что Артамонов и Максимов — судебный следователь Чернавский? Не исключено, что сам Чехов и придумал. Он же мастер разводить литературные мистификации. К нам явился под личиной доктора, это уже потом узнали, что он писатель. Рассказы у него очень талантливые, фельетоны забавные. А уж «Драма на охоте» — отличный образчик детективной повести.
— Нет, это скорее пародия, — покачал головой Бобрищев-Пушкин.
— Пародия? — удивился я. Что-то я ничего пародийного не усмотрел ни в самой повести, ни в фильме.
— Ну как же? — принялся разъяснять товарищ прокурора. — В «Драме на охоте» господин Чехов — Чехонте, демонстрирует штампы наших российских писателей. Имеется граф Карнеев — представитель старой аристократии, проводящий свои дни в распутстве, пьяных загулах, проматывая богатство, которое его пращуры добывали. Оленька — дочка сумасшедшего лесничего, девушка «в красном», на первый взгляд — романтическая особа, а-ля Тургеневская барышня, а на поверку оказывается распутной женщиной, которая вышла замуж за старика Урбенина по расчету, но, обманувшись в своих ожиданиях, прыгает из постели одного любовника, в другую постель. Пшехоцкий, говорящий с польским акцентом, мерзавец, втершийся в доверие к графу, а потом ограбивший своего благодетеля до нитки. Как же нам без мерзавца-поляка-то обойтись? Зиновьев — он же Камышев, судебный следователь, который на службу не ходит, а если и ходит, то для того, чтобы совершить преступление. И два положительных персонажа — уездный врач, типичный толстовец, и Наденька, желающая выйти замуж за графа не из любви, а для того, чтобы перевоспитать старого пьяницу и развратника.
Интересная интерпретация. Если как следует покопаться, так можно и к нашим классикам мостики перекинуть. А Бобрищев-Пушкин, часом, не литературовед в душе? Но про это я спрашивать не стал, а только подсказал.
— Вы, Александр Михайлович, еще про цыган забыли.
— Точно! — демонстративно хлопнул себя по лбу товарищ прокурора. — Цыганский хор — это символ морального падения и распутства. Как же нам без цыган или без цыганского хора?
Бобрищев-Пушкин уже собрался уходить, но я успел выскочить, и вручить ему две бумаги.
— Александр Михайлович, завизируйте, будьте добры.
Товарищ прокурора ушел, я уселся и виновато развел руками:
— Увы, Эрнест Карлович, я не литератор. Сожалею, если заставил вас потратить время.
— Да, очень жаль, — посетовал Ватсон. — У меня была замечательная идея — написать большой очерк о писателе, что служит судебным следователем. Не судьба…
Я понадеялся, что литератор уйдет, так нет.
— Александр Михайлович мне сказал, что вам поручено проверить дело Сарры Беккер, вернувшееся на доследование?
— Да, совершенно верно. Работа идет, надеюсь, что мне удастся выполнить свою задачу, но пока дело не завершено, не смогу дать вам никаких комментариев. Поэтому, не хочу попусту отнимать у вас время.
— М-да, Иван Александрович, — покачал головой Ватсон. — только что вы с таким увлечением повествовали о визите в ваш дом господина Чехова, рассуждали о литературе, а теперь, словно бы подменили. И язык ваш стал какой-то…
— Суконный язык, — подсказал я. — Я не люблю пустопорожних сенсаций, слухов, которые раздувают журналисты. К вашему брату у меня никаких претензий нет — работа у вас такая, да и газету продавать надо, что тут поделать?
— Превратное у вас отношение к нашему брату, — усмехнулся Ватсон. — А между тем, о вас в газетах пишут исключительно в превосходной степени — мол, молодой следователь, принципиальный, награжден орденами за спасение жизней нижнего чина и исправника, расследовавший громкие убийства в Череповецком уезде.
— Подождите немножко, — улыбнулся я в ответ. — Все мы под богом ходим, все может статься. Предположим — оступлюсь где-нибудь, те же газеты начнут писать, что Чернавский никаких преступлений не раскрывал, все это блеф, а его подвиги придуманы. Но это нормально. Газетчики тоже люди, и пишут о том, о чем народ говорит. А еще то — что читатель желает в газете прочитать. Замкнутый круг — репортеры зависят от общественного мнения, но, в тоже время, сами его и создают.
— У меня к вам будет еще один вопрос.
— Да?
— Иван Александрович, я сотрудничаю с иудейскими изданиями, — начал Ватсон.
— И что? — слегка удивился я. Потом спохватился: — А у нас есть иудейские издания? Ужасно стыдно, но я о таких даже не слышал.
— Была небольшая газета «Русский еврей», журнал «Русский еврей». К сожалению, в прошлом году оба издания закрылись — нет средств для печати, остался только журнал «Восход» господина Ландау. Не слышали о таком?
С этой фамилией у меня ассоциируется только Лев Ландау, математик, лауреат Нобелевской премии. Или он физик?
— Нет, — покачал я головой. — Ни имени Ландау не слышал, ни о существовании еврейского журнала не подозревал.
— «Восход» пытается привлечь внимание общественности к евреям, — пояснил Ватсон. — Русское еврейство должно развиваться, оно должно вылезти из оков своего прошлого — местечковости, обветшалых традиций. У евреев — особенно, у ее молодежи — огромный потенциал, оно должно вливаться в ряды нашей интеллигенции. В тоже время — евреи должны получить равные права с великороссами. Вот, скажите — когда в Череповце служили, выясняли — сколько в Городской думе евреев?
Я малость опешил. Я вообще не помню, сколько человек входит в Череповецкую думу? А уж кто из них еврей, а кто нет, вообще не в курсе.
— Знаете… — наморщил я лоб, пытаясь вспомнить своих знакомых евреев. — В Череповце проживает три с небольшим тысячи человек. Если с учащимися считать, то четыре. Я там и евреев-то не видел. А, вру… — вспомнил вдруг я. — У моей младшей сестры подружка по гимназии была, Муся Яцкевич, а ее отец — бухгалтер в судоходной конторе.
Чуть было не сказал, что Рувим наши сказки переписывал, да еще и деньги за это платил. И еще — пока Манька доилась, Анечка его молоком снабжала.
— Эрнест Карлович, скажите — к чему вы задаете вопросы?
— Хочу вас спросить, чтобы вы откровенно сказали — нет ли у вас некого подспудного чувства — мол, убита девчонка-еврейка, ну и что?
— Девчонка-еврейка? — растерянно переспросил я. — А что за еврейка?
Господин Ватсон вытаращился на меня, а я мысленно выругал самого себя. Это же надо быть таким болваном. Сарра Беккер.
— Приплыли… — грустно сказал я.
— Простите, не понял?
— Это эвфемизм, — махнул я рукой. — А у меня, наверное, профессиональное выгорание. Сижу над этим делом уже два месяца, а мне как-то и в голову не пришло, что Сарра Беккер — еврейка. Я вообще не задумывался — кто она по национальности или вероисповеданию. Еврейка она, немка, русская, эскимоска. Убита юная девушка, нет, девочка, еще ребенок.
Хотел сказать, что у меня сестренка немногим старше убитой, но не стал. С чего вдруг я должен исповедоваться?
— А вообще, господин Ватсон… Вам нужна сенсация? Извольте. Напишите, что следователь Чернавский антисемит, юдофоб. Что там еще? Ах, да. Укажите, что, по его мнению, иудеи ненавидят христиан, что они ничего не умеют делать, кроме как заниматься ростовщичеством. Хватит? Если нет, добавьте что-нибудь от себя.
— Иван Александрович, если я как-то вас обидел, прошу прощения… — начал Ватсон, но я покачал головой.
— Уходите, господин Ватсон, — попросил я.
