Так, а чего это Ватсон на меня так уставился? Или, я опять что-то не то ляпнул? Точно знаю, что Эберс написал роман про Уарду, девочку из семьи парасхита — бальзамировщика трупов, в которую влюбился сын фараона. Или роман еще не написан? И как я выкручиваться-то стану? Сколько раз себе говорил — держи рот на замке!
— Я как раз работаю над переводом романа, — признался Ватсон.
Ах, вот оно что. Роман написан, но не переведен. Уже легче.
— С удовольствием прочитаю русский перевод, особенно в вашем исполнении, — широко улыбнулся я. — Историей очень интересуюсь, поэтому и на немецком читать приходится, но лучше бы на языке родных осин. Служба, уголовные дела, а тонкости немецкого языка ускользают от внимания, а иной раз и понимания.
— Эрнест Карлович — выпускник историко-филологического факультета, кандидат Московского императорского университета, как и вы, — принялся нахваливать своего приятеля Бобрищев-Пушкин. — К слову — любимец профессора Соловьева, мог бы и сам стать профессором, если бы не недоброжелатели.
— Мне кажется, если человек увлечен историей, он станет ей заниматься на любой должности, и на любой службе, — выдал я «мудрую мысль». — А то, что Эрнест Карлович не стал профессором, возможно, что и к лучшему.
— Это почему же? — насторожился Ватсон.
— Так нервы целей, — пояснил я. — У вас есть время для занятия любимым делом, но, в тоже время, не тратите свое здоровье на то, чтобы обучать истории всяких лоботрясов.
— Нет, Иван Александрович, вы не правы, — вступил в разговор Бобрищев-Пушкин. — Учиться идут отнюдь не лоботрясы, а молодежь, желающая приобщаться к знаниям.
Ага, к знаниям. В моем времени добрая треть выпускников школ шла учиться, чтобы в армию не идти. Четыре года на бакалавра, еще два в магистратуре, а там уже и возраст призывной вышел. Встречал я пару раз своих бывших студентов — консультанта в торговом центре, а еще курьера. Да и нынче, как я узнал, имеются подобные мотивы. Студенту положена отсрочка от выполнения воинской повинности, а потом, если он пойдет в чиновники, так и освобождение. Учителей тоже в армию не тягают, если что.
— А тому, кто сам постигает знания, хочется ими поделиться с другими, — дополнил Эрнест Карлович.
— Не стану спорить, — развел я руками. — Да, позвольте вопрос? Доктор Джон Ватсон вам, часом, не родственник?
Разумеется, вопрос нелепый, но как же его не задать? Вон, до сих пор примеряюсь к магазинам готового платья — не прикупить ли костюм-тройку, как у Ватсона? То есть, как у Соломина. А еще в комплект к тройке и пальтецо, и кепку из этой же ткани?
Наверное, задаться целью, так и ткань можно отыскать, и все пошить. Только, куда мне все это? Все равно почти постоянно хожу в мундире. Имеется один комплект «гражданской» одежды — так мне и хватит.
— Джон Ватсон? — с сомнением покачал головой литератор и переводчик. — А он именно Джон? Не Иван? Не Иоанн?
— Именно Джон. Джон Хэмиш Ватсон. Или Уотсон, — принялся самозабвенно я врать. — Сам англичанин, военный врач, служил в Индии, потом в Афганистане. Чин не припомню, но не выше капитана. Он откуда-то из Туркестана ехал, собирался в Петербурге сесть на какой-нибудь корабль, чтобы домой попасть. А уж как к нам попал — не рассказывал. Мы с ним в прошлом году вместе из Москвы ехали, разговорились. По-русски он разговаривал также, как я по-английски, но общий язык нашли.
Соврать, что Джон Ватсон мог к нам попасть из Афганистана как английский шпион, и был взят в плен, язык не повернулся.
— Точно сказать не могу, вполне возможно, что родственник, — пожал плечами Эрнест Карлович. — Наверняка у моего прадеда в Шотландии родственники остались, но связь потеряли. Так там Уотсонов, все равно, что в России Владимировых или Васильевых.
Ну-ко ты, а доктор Ватсон, оказывается, шотландец. А ведь у Конан Дойла о том не сказано.
Вступительная часть затянулась, неудобно держать гостей на ногах. Да я и сам стою. Кивнув Ватсону на стул для посетителей, спросил у Бобрищева-Пушкина:
— Александр Михайлович, вы посидите с нами?
Сам же принялся вытаскивать из-за стола свой собственный стул. У меня же их и всего-то два! Придется либо на стол взгромоздиться, либо на подоконник.
К счастью, помощник окружного прокурора заявил:
— Нет, у меня дела. Просто я сам привел Эрнеста Карловича, чтобы вы его сразу не выгнали. Жаловались на вас, что дома вы журналистов не принимаете, а на службе вас не поймать.
— Так нечего журналистам у меня дома делать, — хмыкнул я. — Зашел тут один писака… правда, он доктором представился, так такого понаписал!
— Это вы про Чехова? — заинтересовался Ватсон.
— А про кого же еще? — хмыкнул я, отметив, что все псевдонимы Антона Павловича уже ни для кого не секрет. А я-то считал, что один такой умный. — Знал бы, кто нашу прислугу от поноса лечил, сразу бы выгнал. Понос, он рано или поздно пройдет, а писаки нет.
— Прислугу? От поноса? — растерялся родственник доктора, а мой начальник, собиравшийся выйти, остановился.
Прости, Антон Павлович, но ты сам виноват.
— Ну да, прислугу, — хмыкнул я. — Для себя-то мы кого-нибудь поприличней бы подыскали. Да что там — у меня младшая сестра в Медицинском училище учится. А там и Бородин преподает, и Зеленский. Или Зелинский? Вечно их путаю. А тут, прихожу со службы, отцовский камердинер говорит — дескать, господ дома никого не было, а у кухарки запор случился, а у горничных понос. Дворника отправили доктора отыскать, а тот и привел. А коли привел — так не выгонять же? Клизму он кухарке поставил, вроде, та облегчение получила, а горничных так и не вылечил.
— От поноса хорошо черемуха помогает, — авторитетно заявил Бобрищев-Пушкин. — Специально сушеные ягоды велю покупать. Взять пару фунтов — всей семье на год хватает.
— Вот видите, — развел я руками. — Вы знаете, а Чехов и такой ерунды не знал. Выписал какую-то дрянь, не помогло. Пришлось потом настоящего врача вызывать.
— Так за стол его никто не сажал? — осторожно поинтересовался Ватсон.
— Почему не сажал? Сажали. И ужином его накормили. А куда же девать? Все-таки, доктор пришел, не коновал, да и мы, не аристократия какая-нибудь, а семья трудящихся служащих. Мы ему даже гостевую комнату отвели — как же, человеку в Москву надо ехать, а поезд с утра.
— На Москву еще ночной поезд идет, — сообщил Бобрищев-Пушкин. — Я сам, когда в Новгороде служил, а надо было по делам ехать, на ночной садился.
— Так поздно сообразили, — признался я. — Мы сами ночным ездим. Видимо, Чехову просто хотелось у нас в гостях побывать. А вот зачем — ума не приложу? Сестренка еще мала, чтобы за ней ухаживать, да и…
— Да и батюшка ваш не допустит, чтобы его дочь с доктором и писакой амуры крутила, — хмыкнул Бобрищев-Пушкин. — Для дочери тайного советника жених нужен повыше, да посолиднее.
Эх, бедный мой батюшка. Кажется, Аньку уже и на самом деле за его дочку считают.
— Повыше, да посолиднее — сердцу-то не прикажешь, но то, что Чехова больше в наш дом не пустят, это точно.
— А что вас больше всего обидело? — поинтересовался Ватсон. Ишь, даже глаз прищурил, словно охотник, выцеливающий дичь. Литтенбрант литературный.
— Не скажу, что он нас чем-то обидел — не того полета птица. Удивил. А уж напридумывал… Всем от него досталось. И родителям, и сестренке, и даже коту — вишь, цепочку копеечную у него Кузя перекусил. Мы ему рубль послали, чтобы не плакал. Разве что, про меня правду написал. Про мои занятия литературой.
— Да?
Эрнест Карлович аж придвинулся вместе со стулом.
— Так точно. Про меня написал, что небесталанный писатель, так это в точку. Уж сколько я протоколов понаписал, так ни одному литератору не снилось! Граф Толстой в таком количестве бумагу не переводит. А уж когда пишешь для прокурора обвинительное заключение — это вообще, лебединая песня! Прокопенко бы почитал — от зависти помер.
Интерес на лице Ватсона сменился легким разочарованием. Зато в дело вступил Бобрищев-Пушкин:
