— Ну, Ваня, допустим, ты мою хитрость разгадал.

— Потому что ты пару ошибок допустила. Не продумала, что следователь настырный окажется, пойдет в деревне собак считать.

Мы с Аней наперебой рассказывали, как в деревне Борок был убит конокрад, и как одна часть деревни валила вину на другую, отчего настала полная сумятица[9].

— Так что, вначале едва не посадил, потом на службу нанял. А кухарка очень толковая, стряпает так, что любой ресторатор от зависти удавится, — дополнил я. — А вместе со стряпней, Аня нашу гимназию умудрилась закончить. И еще именно она подвигла меня на написание рассказов и повестей. Я однажды барышне историю про деревянного человечка рассказал, она запомнила, и Лейкину отправила. Вот так все и пошло, и поехало.

Надеюсь, теперь Антон Павлович поверил, что его не разыгрывают и не издеваются? Или нет? Но разубеждать не стану. При всех положительных качествах, у моего кумира имеется очень скверное свойство, которое отмечали и его близкие друзья, и биографы — он искренне не понимал, за что на него обижаются люди, послужившие прототипами его персонажей? Ну, подумаешь, написал чего-то такое, малость переборщил — ну и что? Разве это повод не разговаривать, отказать от дома, а то и в драку лезть?

Аня, тем временем, повела нас в малую столовую.

И впрямь — есть такая. Между прочем, рядом с большой, в смежной комнате. А я-то думал — что тут за дверь? Перекушу, так авось, до ужина и доживу.

Усевшись за стол, Антон Павлович заметил:

— А ведь ваша история, Анна Игнатьевна, поинтересней, нежели история о пропаже девочки, отыскавшейся у цыган. Кого удивишь юной цыганкой, спустя годы оказавшейся графиней? Такие истории французы любят. А вот девочка, проявившая себя как талантливый автор — это нечто особенное.

Эх, если бы только талантливый автор. А моя сестренка еще и химик, и медик, и бухгалтер. Впрочем, список можно продолжить. Вот, разве что музыка и танцы ей не даются, но и на солнце пятна есть. В конце концов, у меня почерк ужасный. И математику не знаю.

— Но, Антон Павлович, убедительная просьба не афишировать наши откровения. Правду мы ни от кого не скрываем, но не выпячиваем. Пусть, что хотят, то и думают, — попросил я. — Те, кому положено знать, обо всем знают, а до прочих нам нет дела. Батюшке, конечно, трудно приходится, когда его укоряют то в супружеской неверности, а то в черствости по отношению к собственному ребенку, но он уже привык.

— Да я никому и не собирался ничего говорить, — слегка обиделся Чехов. — Вздохнув, сказал: — Самое забавное, что в настоящую правду уже никто не поверит. Абсолютно нет смысла о чем-то писать. Сказочка куда привлекательней, нежели истина. А уж про вас, Иван Александрович, столько всего понаписано и понаговорено, что захоти я роман написать — захлебнусь в материале.

— В общем, Антон Павлович, сказок много, — сделал я вывод.

— Совершенно верно, — поддакнул Чехов. — Кстати, о сказках…

Когда так многозначительно начинают, чего-то ждут. Так и чего бы вообще Чехов пришел?

— Чувствую, Александринский театр жаждет поставить «Волшебника Изумрудного города»? — предположил я.

— Совершенно верно, — кивнул Чехов. — Меня к вам прислали в качестве переговорщика. Верховцев сам собирался ехать, да приболел. Еще Савина рвалась, очень обижена, что Артамонов к ней в уборную ни разу не зашел, не поздравил и цветы не подарил.

Делать Максимову больше нечего. Показалось мне или нет, что в словах Чехова проскользнула зависть? Все может быть.

А наш гость продолжил:

— «Обыкновенным чудом» Александринский театр нынешний сезон закрыл, полный сбор, начальство и артисты довольны, его теперь на гастроли повезут, еще денег подзаработают, и в новом сезоне показывать станут, пока публика ходит. Но нужно на следующий сезон что-то новое, интересное.«Волшебника Изумрудного города» все читали, успех обеспечен. Костюмы, конечно, придется пошить, но в театре свои мастерские — за лето справятся. Как только вы согласие дадите, сразу начнут. И мне, если вы с соавтором решите меня снова театру предложить, работа будет. Вроде, поденщина, но мне самому интересно. Да и деньги неплохие. Надеюсь, что когда-нибудь и мои пьесы возьмут на сцену. Театр «Корша» водевиль готов взять. Но если бы не мое имя на афишах в Александринке — отказал бы.

Хотел сказать, что Чехов — величина того же уровня, что и Шекспир с Мольером, но промолчу. Пусть сам свои шишки набивает. А заодно учится расписывать монологи и диалоги, ставить ремарки, разводить актеров по сцене.

И еще… Чехов — великий драматург, писатель, и прочее, но, если к Аньке станет клеиться — голову оторву и труп спрячу. Но он, вроде, пока ведет себя прилично, комплименты не отвешивает.

— На главную роль госпожа Савина нацелилась? — усмехнулся я.

— А кто же еще?

Савиной тридцать, шестнадцатилетнюю принцессу сыграет, но Элли-то, то есть, в нашем варианте Анечке, лет десять — одиннадцать.

— Я, когда «Обыкновенное чудо» смотрел, барышню интересную видел, —сказал я. — Она фрейлину играла.

— А что за барышня?

— Молоденькая совсем — лет двадцать, хрупкая, с большими глазами, волосы пепельно-русые, — принялся перечислять я. — У нее одна реплика была, но, когда сказала — приму затмила.

— А, понял, о ком идет речь. Вера Федоровна Муравьева, но это пока не артистка. Вернее — она пробуется, как артистка, но непонятно — возьмут ее в труппу Александринки или нет, — заметил Чехов.

— Да? Странно. Мне показалось, что очень талантливая барышня, с большим будущим.

— Ну, она уже и не барышня, а замужняя дама, да еще и графиня.

Тут подала голос Аня.

— Странно. На подмостках сцены подвизается целая графиня Муравьева, очень талантливая, а начальство думает — брать или не брать? Да ее стоит только ради рекламы приглашать. У нас что, графинь в театрах навалом?

— Так ведь это не я решаю, а руководство театра, — развел руками Чехов. — Я-то вообще ни пришей, ни пристегни. В театр проник из-за вашей прихоти. Если надумают взять — она должна выступить на сцене в каком-то дебюте в присутствии режиссеров, заведующего труппой. Еще Верховцев станет смотреть. Если понравится — подпишут контракт на три года.

— А что дает такой контракт? — заинтересовался я.

— Как что? Три года сытной и безбедной жизни. Жалованье начинающей актрисы — три тысячи рублей за сезон. А с мая по сентябрь можно подработать на гастролях — а это хорошие деньги, или отдохнуть все лето. Кроме того — предоставляется казенный гардероб, значит, не нужно самой покупать сценические платья.

Ничего себе! Три тысячи за сезон. Эх, почему у меня нет артистического таланта, подался бы в актеры. Но артистов императорских театров немного, большинство жрецов сцены служат в частных провинциальных театрах — жалованье в разы меньше, а то и вообще вынуждены странствовать. Помню я труппу, где ведущая актриса организовала самоубийство. Нищета.

— У Веры Федоровны семейные неприятности — разводится с мужем. Сможет ли она выходить после этого на сцену — неизвестно.

— А из-за чего разводится? — тут же спросила Аня.

Чехов замялся, поглядывая на барышню. Неприлично при юной особе.

— Антон Павлович, я же учащаяся Медицинского училища, будущая медичка, — настаивала девчонка. — Вон, я на свадьбе Ивана свидетелем со стороны невесты была.

Допустим, законным свидетелем со стороны невесты была не Аня — ей не положено, а Иван Андреевич Милютин, подписавший все необходимые бумаги. А нашей барышне попросту разрешили держать венец. И то, вместе с Лентовской. Но Марии Ивановне и самой хотелось поучаствовать в церемонии, но это нормально.

Чехов затравленно посмотрел на нас, вздохнул:

— Вера Федоровна застала мужа с любовницей, подала на развод. А родственники настаивают, чтобы она взяла вину на себя.

— Ничего себе! — присвистнула Анька. — Муж кобель, а родственнички на жену хотят измену навесить, чтобы она потом замуж не смогла выйти? Жесть! Я бы таких родственничков из рогатки отстреливала.