Ну, это батюшка преувеличивает — я что, совсем дурной, чтобы лишнюю работу брать? Тем более, что я тут не один следователь, как в Череповце, нас должно быть штук восемь, и не сам дела стану брать, а прокурор давать.

Хотел заговорить с отцом об убийстве девочки из ломбарда, но при барышнях такую тему поднимать не стоит.

— Оклад какой положили? — спросил отец.

— Жалованье большее — почти в три раза выше, чем было. Три тысячи сто рублей с чем-то.

— Три с лишним? — недоверчиво протянул отец. — Быть такого не может.

— Почему не может? — обиделся я. — Должностной оклад у меня теперь тысяча восемьсот — точно не помню, а записать забыл. Еще квартирные, разъездные, от государя аренда положена в 700 рублей.

Вот про аренду запомнил, но там просто.

— А, так ты про оклад и говори — 1860 рублей 40 копеек в год, — хмыкнул отец, с удивительной точностью назвав мой оклад. — Вот это и есть твое жалованье. А все остальное — надбавки. Правильно называется — ежегодные денежные выплаты, а именуют все по старинке — жалованье и жалованье. А я уж и подумал — откуда столько? У меня начальник департамента три тысячи в год получает, а наш министр — четыре. И у меня только три тысячи восемьсот рублей.

— А в чем тогда разница? — не понял я.

— А разница в том, что жалованье, то есть, оклад, у тебя неизменным остается, пока ты новый чин не получишь, а надбавки могут меняться. Пенсию по службе тебе по окладу начислять станут. И аренда от государя назначается не на все время, а на определенный срок. У тебя на сколько?

— Я и не спрашивал, — пожал я плечами. — Я про такую аренду впервые слышу. Всегда считал, что аренда, если собственность на время берут. Квартиру, скажем, домик в деревне, лодку.

Елки-палки, сколько же всяких тонкостей! А отец меня продолжал добивать.

— Есть существуют дачные выплаты — если чиновнику на лето деньги дают, чтобы семью на дачу отвез, есть рождественские — кому на праздник в обязательном порядке денежку выдают. Есть столовые.

— Батюшка, лучше не перечисляй, — замахал я руками. — Все равно не запомню, что и где, а мне дачных не выдают, сплошное расстройство. Считаю только те деньги, что в кармане лежат.

— Слышишь, Лена? — подала голос Анька. — Слышишь — запоминай. Иван у нас все забудет, тебе придется напоминать.

— Пусть… — засмеялась Леночка. — Я тоже так думаю — какие деньги Ваня принесет, так и ладно. Что изменится, если запомню — столовые ли, квартирные?

— Хм… А ведь, пожалуй, ты и права, — согласилась вдруг Анька. — Жалованье такая штука, что его не изменить. Сколько получил — то твое. Главное, не забудь, что у твоего мужа… выплаты составляют три тысячи сто рублей в год

— 3139 рублей 30 копеек, — вспомнил вдруг я.

— Вот! — подняла Анька указательный пальчик. — Три тысячи сто тридцать девять рублей тридцать копеек. Ежели, Ваня приносит меньше — значит, он куда-то свои денежки тратит. А куда, спрашивается? На кого?

— Анька, сейчас дошутишься, — пригрозил я. — Подожди, батюшка уедет, заступаться некому станет.

— Лена заступится, — заявила Анька.

Но на сей раз подружка оказалась не на ее стороне.

— Нет, заступаться не стану, — сообщила Леночка. — Я даже Ване тебя лупить помогу, чтобы так не шутила. Я тебя сама лупить стану.

— Кхе-кхе… — грозно прокашлял Чернавский-старший, давая понять, что хозяин дома на месте.

— Александр Иванович, но хоть вы-то заступитесь? — захихикала Анька, посматривая в глаза отца. — Уедете, эти злыдни меня защекочут, и подушками изобьют.

— Слушайте… — попытался отец призвать молодежь к порядку, но не выдержал, заулыбался. — Вообще-то, Анечка, за такие намеки, я бы тебя сам отлупил. Только…

— Только вам меня жалко, да?

Батюшка ничего не ответил, лишь страдальчески посмотрел вверх. Ясно, Анька уже и товарища министра допекла. А козлушка не унималась:

— Александр Иванович, а вы нам своего кучера дадите?

— Кучера? А зачем вам кучер? — не понял отец.

— Вместе с коляской, — уточнила Анька.

— А я что, на извозчике в министерство поеду? — возмутился отец.

Судя по нахальной мордочке воспитанницы, ее нисколько не смущает, если товарищ министра отправится в свое ведомство на извозчике. Но девчонка сразу подвела необходимую базу.

— А вы нынче в министерство не ездите, мало ли, какие у вас дела? Ваня один остается, скучать будет. Он, к тому же, наверняка хочет, чтобы вы ему что-то посоветовали. И вам хорошо, и нам польза.

Но отца убедить сложнее, чем меня.

— Коляску не дам, — твердо заявил тайный советник. — У меня на четыре часа прием назначен. А вы, барышня, с подружкой своей, на извозчике поедете, а то и пешком пройдетесь — ножки молодые.

Но Анька не подумала уступать.

— Мы с Леной по лавкам собираемся прогуляться — девочки из училища парочку адресов на Лиговке подсказали, потом на Васильевский остров. А еще в швейную мастерскую заехать, заказики сделать. Куда мы с покупками-то? А извозчикам-то доверять…?

— Аня, ну что ты, как, маленькая, — вздохнул отец. — Где так умная, а где… Горничную возьмете — пусть девка за вами покупки носит, дворнику скажешь — извозчика возьмет — они перед домом стоят. Отвезет туда, куда надо, подождет и назад привезет.

— Ох ты, голова я садовая, — самокритично стукнула Анька себя кулачком по лбу. Точно, как я забыла? Александр Иванович, вы умница.

Барышня выскочила из-за стола, подбежала к господину тайному советнику, чмокнула его в щечку и скомандовала:

— Леночка, быстренько целуй батюшку, да пошли собираться. Швейная мастерская мадам Дежон до семи открыта, а нам еще в три лавки заехать.

— А стол, а посуда? — слегка растерялась Лена, вошедшая в роль хозяйки.

— Горничные уберут, догляд не нужен, — отмахнулась Анька. — Про ужин знают, как вернемся, проверим. Ты лучше распорядись, чтобы Александру Ивановичу чай в кабинет подали, а Ване кофе.

Девчонки убежали, а мы с отцом переместились в кабинет, в который уже принесли чай и кофе. Усаживаясь в свое любимое кресло (я его еще по Новгороду запомнил), товарищ министра проворчал:

— Думал, как женится Иван, жена его образумит, наставит на путь истинный. Лена-то, на первых порах, впечатление серьезной барышни произвела. А тут — вся в тебя.

— Это все Анька, ее дурное влияние. И меня испортила, а теперь за Леночку принялась.

— Не Анька, а Аня, — строго поправил отец. Усмехнулся: — Сам до сих пор удивляюсь — как это девчонка так быстро к нам в сердце влезла? Теперь мы с Оленькой и не понимаем, а как мы без Анечки жили? Ты-то у нас далеко, а теперь вообще женат, а барышня — словно солнце в окошко. Козлушка, тут ты прав, так ведь родная теперь.

— Несмотря на то, что лаборатории взрывает, флигель у деда разнесла?

— Ох, ерунда какая… Флигель все равно в руинах был, а лаборатория старая. Главное, что с ней самой ничего не стряслось, — отмахнулся отец. — Мы же за девочку нашу перепугались. Оторвало бы что-то, не дай бог. Или лицо попортило? Парню, еще куда ни шло со шрамом ходить, а барышне? А уж как мы ее за лабораторию песочили, и за флигель! Отругали, а потом жалко стало.

Потом, небось, кругами вокруг Аньки бегали, в глаза заглядывали.

— Еще, Иван, хотел рассказать, как сестричка твоя меня на ноги поставила. Можно сказать, от смерти отбила.

— Да? А что случилось? — забеспокоился я.

— Я, понимаешь, после твоей свадьбы, простудился в дороге, — сказал отец. Смущенно добавил: — Верно, продуло где-то… Ванька, не лыбься!

Ага, куда там не лыбиться. Ванька уже ржал… Отец рассерженно посмотрел на меня, улыбнулся, а потом присоединился к ржанию.

Ишь, в дороге его просквозило. А кто вместе со статским советником Бравлиным пароход попытался с мели стянуть? Порулили сначала, а потом решили свои ошибки исправить. Ни на какие увещевания не поддались, уселись в лодку, попытались грести.

Ладно, что далеко не уплыли, выловили сватов быстро… Зато родители жениха и невесты теперь друзья.