— Помнишь, ты мне про акции говорил? Перед тем как этот чертов ублюдок появился и стал распускать руки?

— Помню, — кивнул я.

— Так вот, мы закупили, — он сделал паузу, для эффекта, скорее всего. — Вложили миллион. Я нашел инвесторов среди знакомых, смог убедить их, что через пару лет они получат еще больше. Все, как ты сказал — бытовые компании, мыло, сигареты.

— И жевательная резинка? — я улыбнулся. Предложение Багси закупить акции производителя жвачки мне казалось настолько детским, что даже странно было слышать его от серьезного человека.

Ну серьезно, это как будто вкладыши от жвачки собирать, как мальчишки в девяностых делали. Потом заводили тетрадки и наклейки туда клеили.

— И жевательная резинка, — подтвердил он. — От инвесторов мы получим процент. Я, правда, не совсем могу прикинуть, сколько мы заработаем.

— К тридцать пятому еще тысяч четыреста-пятьсот, — ответил я. — К тридцать седьмому, может быть, еще больше, но мы будем выводить раньше.

Вопрос только в том, что потом делать с этим. Биржа — штука такая, зарабатывать на ней будут еще сотню лет. Другое дело, что вкладываться в те же военные акции, с учетом того, что я планирую предотвратить Вторую мировую… Если бы я знал, что не получится, то на этой ситуации хотя бы заработать можно было бы.

Но я все-таки надеялся, что получится.

— Чистых денег? — уточнил я.

— Нет, конечно, — он хмыкнул. — Большая часть — грязные деньги, через посредников. Но как ты сам говоришь, через пять лет они превратятся в чистые. Но часть да — это то, что мы успели отмыть на фонде и на сахаре. Все задокументировано.

— Просто люди вдруг поверили в восстановление американской экономики и понесли деньги на биржу, — заметил я.

— Да, именно так, — кивнул он.

Я посмотрел на него. Мысль о Второй мировой не давала мне покоя. Но поговорить о ней сейчас напрямую я мог только с Лански, потому что он мне верил. Вложил деньги в игру на понижение перед самым крахом, и сейчас вот в акции, которые должны были вырасти.

Так что… Вряд ли я найду время более подходящее для этого. Сейчас он меня, по крайней мере, выслушает.

— Мейер, — сказал я. — У тебя есть связи в Европе?

— Конечно есть, — кивнул он. — Они и у тебя есть, забыл, что ли?

— Нет, — я покачал головой. — У меня связи на старой Родине, а меня интересуют именно еврейские общины. Германия, Польша, Россия.

— В Германии и Польше — да, — кивнул он. — А вот с Россией все сложнее. Чертовы большевики давят на мой народ. Я не удивлюсь, если рано или поздно они начнут отсылать его куда-нибудь в Сибирь, сделают там какое-нибудь территориальное образование. Будто это земля обетованная. Может быть, даже назовут его Израилем.

Я чуть не улыбнулся. Еврейская автономная область действительно существовала в моем времени. Другое дело, что евреев там практически не было — после распада Союза они все дружно отправились в Израиль, целыми толпами.

Кстати, про Израиль. Если я предотвращу Вторую мировую, то его ведь не будет. А значит, не будет и точки напряженности на ближнем востоке. Черт знает, к чему это приведет, особенно если…

Да тут смысла рассчитывать и гадать нет. Мир все равно прежним уже не будет, если все получится. Хотя бы в той же России не погибнет тридцать миллионов русских людей. И Советский Союз войдет в новую эпоху гораздо сильнее.

— Но ты ведь все равно можешь связаться? — уточнил я. — Меня интересуют те, что живут на западной границе, — я подумал немного, как назвать конкретные регионы, сейчас ведь их названия не в ходу на английском, и он может не понять меня. Подумал чуть, и сказал по-русски. — Украина, Белоруссия.

— Ты откуда такие слова-то знаешь? — удивился он.

— Газеты читаю, — ответил я. Ну вот, спалился опять. Ладно, черт с ним, Мей все равно не выдаст.

Лански помолчал немного, после чего посмотрел на меня и сказал:

— Ты что-то знаешь опять, — не задал вопрос, а именно сказал. И тут же продолжил. — Ты в том интервью в газете говорил что-то про большую войну в Европе. Предпосылки есть, но все думают, что это будут русские, они ведь обещали устроить революцию во всем мире и построить свой социализм.

— Это будут не русские, — я покачал головой. — Но речь о другом. В Германии поднимают голову нацисты… Это… — я опять подумал, как объяснить это «nazis», но слов не нашел. — В общем, твоим соплеменникам придется трудно. Скорее всего, их будут просто уничтожать.

— Это тебе опять дева Мария сказала? — спросил он. — Ты все больше и больше рассказываешь, я уже, знаешь ли, думаю пойти к этому твоему отцу Доменико и покреститься.

— Не надо, — я покачал головой. — Потеряешь авторитет среди своих. А в рай нас все равно не пустят, не поможет. А вообще она тут ни при чем, просто слухи доходят, да и Муссолини же, сам знаешь, хочет построить Римскую империю. И не только он такое решит провернуть. В общем, евреям нужно уходить из Европы как можно дальше. И из Германии, и из Польши, и из Франции, и даже из России. Пусть выводят капиталы и уезжают.

— И куда им уезжать?

— Если мы будем поддерживать с ними связи, то лучше всего в Новый свет, — ответил я. — Америка и Южная Америка. Бразилия, Перу, Чили.

Неплохой вариант на самом деле для нас закрепиться в Южной Америке через еврейскую диаспору. Особых планов на те земли у меня не было, но создать там дружественному нашему делу прослойку населения будет очень неплохо. Там, может быть, еще что-то придумаем.

— А что им там делать-то? — хмыкнул он. — Это же дыра. А сейчас в кризис все будет еще сложнее.

— Человек с капиталом сможет неплохо там устроиться, — заметил я. — Но пусть начинают уже сейчас. Года через два они и сами все поймут, и побегут, но через четыре будет уже поздно. Мы вложимся в это, немного, не через деньги, а через связи. Устроим маршруты, пусть через ту же Италию.

— Муссолини будет не рад.

— Муссолини может поцеловать меня в задницу, — мрачно ответил я. — Ему самому не так долго осталось.

Будем сносить. Да, итальянцы воевали плохо, откровенно говоря, по сравнению с мощно мотивированными немецкими частями, но все же — это подмога, и это лишние ресурсы.

Он посмотрел на меня серьезно, а потом спросил:

— Это реально так?

— Да, — кивнул я, а потом не выдержал и все-таки сказал. — Это потом назовут геноцидом. Убивать будут всех — детей, женщин, мужчин. Вообще всех.

— И мы не сможем это предотвратить? — он резко помрачнел. Я даже пожалел, что сказал ему об этом, когда он лежит в больнице. Может быть, надо было дождаться, пока он выздоровеет.

— Мы постараемся это предотвратить, — ответил я. — Постараемся. Но пока попробуй связаться с ними, пусть поднимаются и уезжают.

— Меня они не послушают, если только некоторые… — проговорил он и покачал головой. — Нам надо будет связаться с некоторыми ребе, расскажешь им все в деталях. Тогда они напишут письма старейшинам. Если их воспримут всерьез. Ты все-таки теперь кормишь людей.

Слишком много «если», мать его. Слишком много. Но лучше попытаться сделать хоть что-то, чем вообще ничего.

— Хорошо, — кивнул я.

И тут дверь резко распахнулась. Я повернулся, запустив руку за лацкан пиджака и схватившись за рукоять пистолета — слишком уж резко человек вошел. Но судя по тому, что стрельбы снаружи не было, охрана его пропустила. А без борьбы убрать столько народа не получилось бы.

И тут же отпустил рукоять. Это был Фрэнк Костелло. Я посмотрел ему в лицо и понял, что что-то случилось.

— Фрэнк? — спросил я.

— Я искал тебя, — ответил он. — Звонил домой, Гэй сказала, что ты поехал в больницу…

Он выглядел запыхавшимся, будто бежал. А это не было характерно для Костелло. Он почти всегда был спокоен, даже когда дела шли совсем плохо. Примерно, как сейчас.

— Что случилось, Фрэнк? — спросил я.

Он посмотрел на меня, потом на Лански, а потом сказал:

— Багс Моран похитил Ральфа Капоне.

Мне понадобилось несколько секунд для того, чтобы уложить это в голове. А потом я выматерился, едва удержавшись от того, чтобы сделать это по-русски, все-таки мой родной язык подходил для этого гораздо лучше. Выбрал компромисс и ругался на итальянском.