Гэй шла медленно и ела аккуратно, как будто хотела растянуть удовольствие. Странно — она знала, что я при желании могу выкупить все содержимое тележки вместе с ней самой, но ограничилась всего одной порцией. Я же мороженое кусал и рассасывал во рту, так что оно уходило гораздо быстрее. Была у меня такая привычка.

— Хорошо так, — сказала она.

— Да, — только и оставалось согласиться мне. В действительности с мороженым в руке на улице было не так жарко.

Мы дошли до небольшого сквера, сели на дальнюю скамейку. В центре была пожилая пара, которая кормила голубей, а я прекрасно помнил, что эти птицы разносят самую разную заразу, которая в особенности опасна для беременных. Поэтому старался держаться сам и держать жену подальше от них.

Вокруг были обычные люди — какой-то парень читал газету, а еще одна группка детей гоняла мяч. Повезло им, родители не бедные, раз могут позволить им купить такое. У нас в детстве мячи были редкостью, и по ним нельзя было бить с пыра, иначе можно было получить по лицу от хозяина. Вообще, это время все-таки похоже на кризис в мое, но только как-то иначе. Ну и, как ни крути, но в позднее советское и новое российское так плохо, как сейчас в Америке, не было.

Гэй положила голову мне на плечо и продолжила есть мороженое. Я свое уже умял и просто сидел, стараясь не тревожить ее.

— О чем думаешь? — спросила она.

— Да о разном, — я улыбнулся. — Да. Я хотел тебе кое-что предложить. Сегодня приходили газетчики, предлагали в субботу взять у меня интервью по поводу суповых кухонь. Я хотел пригласить тебя с собой.

— Зачем? — она подняла голову и посмотрела мне в глаза.

— Ну а почему нет? — спросил я. — Рано или поздно просочится в газеты, что мы женаты, а ты ведь тоже известная, певица. Пусть видят, что у нас все хорошо. Встанешь на раздачу, будешь раздавать хлеб.

— Я тоже помню голод, — сказала она. — В Петрограде в девятьсот семнадцатом. Пустые полки в магазинах, булочных, хотя я тогда еще маленькой была. Страшно было.

— Сейчас не так страшно. Дальше хуже будет, конечно, но нас это не коснется.

— Да… — сказала она. — Нас это точно не коснется.

— Так ты пойдешь? — спросил я.

— Пойду, — ответила она. — Но не хочу, чтобы журналисты мне докучали.

— Я их предупрежу, — сказал я. — Зададут пару вопросов — максимум.

— А они не будут спрашивать о… — она не продолжила, тут и так понятно, о чем речь.

— Я сказал, чтобы не спрашивали. Они мне перечить не будут.

Гэй снова легла мне на плечо, посмотрела на детей, пинающих мяч. Наверное, представила нашего ребенка через десять лет, как он будет точно так же бегать с товарищами. Хотя может быть, это дочь будет. Сейчас точно не узнаешь до тех пор, пока не родится — никаких методов нет.

— Хорошо вот так, — сказала она. — Просто сидеть вечером в парке и ничего не делать.

— Ну, сейчас сидим, — сказал я. — И ехать я никуда сегодня не планирую.

— Ты говоришь — не планирую, а потом позвонит Костелло. И ты сорвешься.

Я не стал ничего отвечать, потому что она была права.

Мы посидели так еще минут двадцать, а потом пошли обратно. Она снова взяла меня за руку, шли мы медленно, просто прогуливались, торопиться все равно было некуда. Швейцар открыл нам дверь, мы поднялись на этаж, вошли в квартиру.

— Я в ванну, — тут же заявила она.

— Иди, — только и оставалось ответить мне.

Она и пошла, а я все-таки решил, что хочу закурить. Открою окна, буду выдыхать на улицу. Почему бы и нет.

Включил радио, по которому заиграла музыка, быстро отрубил кончики сигары, открыл окно и уселся прямо на подоконник. Прикурил, выдохнул наружу — ветер унес дым в сторону. В квартире, кстати, не так жарко было, как на улице — все-таки толстые стены удерживали прохладу. Но ничего, оставлю окно гостиной открытым на ночь, и проветрится. Ночи холодные относительно.

Главное — чтобы птица какая-нибудь не залетела, иначе ее придется ловить с утра и выпроваживать наружу. Снова набрал дыма в рот, выдохнул наружу. Нормально вроде, дым на такой высоте почти сразу же уносит ветром, в квартиру его не затягивает.

Я невольно задумался о том, что ждет меня впереди. Все-таки не по себе я взял ношу, пожалуй. Давили мысли о надвигающейся Второй мировой, я же в газетах и про безработицу в Германии прочитал, которую решат очень простым методом — увеличением набора в армию, ремилитаризацией Рейнской области, да и в целом мобилизацией экономики.

Если не получится предотвратить Вторую мировую, то надо хотя бы спасти людей. Надо, пожалуй, поговорить об этом с Лански, у него должны быть какие-то связи с еврейской диаспорой в Польше и Германии, он решал с ними какие-то дела. Пусть выводят свои капиталы и уезжают, пусть хотя бы в ту же Америку. Мы их к делу приставим — нам очень скоро понадобится множество рабочих рук, а еще больше людей, которые разбираются в цифрах.

Он поймет, и даже поверит — Мейер же уверен в том, что я знаю будущее. Жаль, конечно, что он не слышал, как мы говорили о большой войне в Европе с тем журналистом, в салоне пассажирского лайнера. Он-то тогда над деньгами пекся, сидел в каюте.

Как бы еще русским помочь. Письмо написать Сталину, что немцы на них нападут через десять лет? Да хрен там он мне поверит.

У них сейчас дружба во все поля. Насколько мне помнится, под Казанью даже работает танковый учебный центр, где проходят подготовку танкисты для Рейхсвера, который потом преобразуют в Вермахт. И потом эти же самые выращенные русскими танковые асы будут жечь наши танки в боях. Особенно в первые годы войны.

А еще там же есть авиационная школа, артиллерийские курсы. Советский Союз сам же выращивает тех, кто потом попытается его уничтожить. Да еще и секретно, потому что немцам по итогам Первой мировой, по сути, нельзя иметь свою армию.

В общем, не поверит мне Сталин, вообще такого варианта нет. Да и кто я такой? Кем мне представиться? Владельцем гостиничного бизнеса? Киномагнатом?

Бред какой-то. У него сейчас своих советников хватает, хитрых и мудрых, которых он совсем скоро зачищать начнет одного за другим. Тридцать седьмой, чистки, кучу народа в землю положат, миллионы написанных кем-то доносов.

А потом, отвлекая меня от размышлений, зазвонил телефон, я услышал звук из прихожей. Поставил сигару в пепельницу, так, чтобы не тушить — там еще много, ну и она сама потухнет, вышел в коридор, подошел к столику, поднял трубку.

— Слушаю, — сказал я.

— Чарли, это Фрэнк, — услышал я из трубки голос Костелло.

— Что случилось? — спросил я, понимая, что ничего хорошего он не скажет — это точно.

— Чарли… — он явно замялся, а потом проговорил. — Лански убит.

И тут меня словно ударили по голове. Лански был другом не только тому, прежнему Лучано, он был другом и мне. Он был чертовски надежным человеком, я доверял ему больше всех — больше, чем Костелло, который все-таки себе на уме, и больше, чем Багси, который слишком эмоционален.

Я не поверил своим ушам.

— Повтори, — потребовал я.

— Лански убит, — сказал он. — Час назад его застрелили на выходе из офиса.

Я посмотрел на трубку в своей руке, и мне захотелось расколотить ее об столик. Это натура настоящего Лаки проснулась. С огромным трудом мне удалось подавить это внутри себя.

Вакси. Тварь. Ему конец. Он убил не просто еще одного гангстера под моим началом, он убил моего друга.

— Поднимай всех, Фрэнк, — сказал я, удивившись тому, как холодно звучит мой голос, несмотря на ярость. — Объяви награду за голову Вакси. За мертвого — десять тысяч долларов. За живого — тридцать. Пусть хоть из-под земли его достанут.

— Понял, Чарли, — ответил он.

Позади послышались шаги. Я повернул голову и увидел Гэй в полотенце, которая вышла из спальни.

— Что случилось? — спросила она.

Я несколько секунд помолчал — мне не хотелось повторять этих слов. Но все-таки сказал:

— Мейера час назад застрелили на выходе из его офиса.