Даже по численности экипажей можно было сказать, что там не меньше пятнадцати тысяч человек. Не сто, конечно, и не пятьдесят, но больше десяти — точно. Да, судя по тем схемам, что мне достались, суда действовали разрознено, словно у них было несколько не сумевших согласовать действия штабов. Но при таком количестве кораблей это оказалось совершенно неважно.

— Вот же… — рассмотрев картину внимательней, я так сжал зубы, что чуть не раскрошил их.

В самом центре, сдерживая врага и выигрывая крохи времени, висел флагман ордена Богоматери. Корабль-госпиталь, предназначенный для спасения жизней, сражался с десятком крейсеров. Хотя, скорее, просто терпел, зависнув над дворцом.

— Хоть бы у этих дурынд хватило мозгов бежать… — взмолился я.

Я прекрасно понимал, что если крейсер остаётся на месте, значит, по крайней мере, одна моя супруга всё ещё там. Они сильнейшие одарённые, они способны защитить себя почти от любой угрозы. Почти. Но не против такого.

— Быстрее… ну, пожалуйста, быстрее… — шептал я, выжимая из машины всё, и ещё чуть больше. — Ну кисонька, ну ещё капельку…

— Ваше величество, прошу вас, одумайтесь! Мы будем через полтора часа! Не нужно лезть на рожон! Вы нужны России! — взмолился Мирослав. — Над столицей действует глушилка, скоро я не смогу с вами…

Он не договорил. Связь прервалась, и я испытал лишь мрачное облегчение. Флаер уже мчался над окраинами. Серебристой стрелой, оставляющей после себя чёрный выжженный след, он ворвался в столицу — и в то же мгновение оказался на перекрестии десятков прицелов.

Я даже не успел понять, что происходит. Просто на автомате поставил щиты — и их тут же перегрузило десятками близких взрывов. Камеры выхватили цели, автоматически отметили крохотные, висящие на горизонте точки, и только после этого я увидел их глазами. Двадцать километров. Ещё несколько секунд, и я буду на месте.

Вот только из вооружения у меня и в самом деле лишь я сам и корпус моего уставшего судёнышка. Мирослав говорил, что у врагов на вооружении новые щиты и снаряды, которые пробивают обычные конструкты. Но мой меч сумел вспороть обшивку той консервной банки. Значит, и сейчас справится.

Главное — не мелочиться.

— Ты хорошо поработал, дружок, — погладил я корпус кораблика. — Послужи мне последнюю службу.

Я давно уже научился делать стабильные стихийные конструкты, но в этот раз задача была нетривиальной. Никогда я не делал ничего подобного. И вряд ли кто-то на планете мог бы похвастать, что у него получилось бы.

Вражеский флот стремительно приближался. Теперь уже я мог различить даже жерла пушек, продолжавших в меня палить. А главное, я видел порытый пробоинами, чадящий чёрным дымом флагман моих супруг, державшихся, наверное, на честном слове и каменном упрямстве. Иного объяснения я не находил.

— Столкновение! Опасность! Столкновение! — вопил компьютер.

Пришлось его заткнуть, ударив кулаком по динамику. И всё равно на шлеме остались быстро бегущие к нулю цифры. И на цифре «двадцать» я выбил крышу кабины и врубил ранцевый двигатель.

Флаер, окружённый облаками взрывов, укутанный в серебряную броню ледяного конструкта, стрелой врезался в бок одного из крупных судов. За счёт скорости в два маха он пробил и щит, и внешнюю броню, вошёл на всю длину корпуса, а затем взорвался огненным прессом.

Крейсер вспучило, словно надутую через соломинку лягушку. А затем он лопнул, разорвавшись на сотни мелких обломков. Великолепное зрелище. Вот только таких осталось ещё двадцать девять штук. Если не считать тех нескольких чёрных остовов, что обрушились на здания. Похоже, девушки давали отпор, и я так просто сдаваться не собираюсь.

Что может один-единственный резонансный доспех, даже с прыжковым ранцем, против крейсера? Ровным счётом ничего. Это несопоставимые величины. Но вот что может штурмовой резонансный доспех против экипажа такого крейсера, это уже совсем иной вопрос.

Мы отрабатывали такие операции в составе группы. Отрабатывали даже в двойках. Но никому никогда не приходило в голову, что можно действовать в гордом одиночестве. А у меня просто не было иного выбора.

Лавируя между взрывами, мечась как безумный из стороны в сторону, то проседая на несколько метров вниз, то быстро набирая высоту и непрерывно удерживая на себе щиты, я сумел вцепиться в борт ближайшего артиллерийского гиганта. Несколько сотен метров стали и керамики, удерживаемых в воздухе десятками монструозных двигателей.

Можно было попробовать взорвать их всех, но это заняло бы слишком много времени и не гарантировало результата. Поэтому я решил идти коротким путём. Во всех смыслах. Активировал клинок и, как сделала в первый мой день в этом мире Ведьма, врубился в броню. Только если у неё это была изящная сабля, я орудовал двуручником выше собственного роста.

Броня поддалась почти сразу, но внутренние отсеки встретили меня шквальным огнём и закрытыми переборками. Знали, твари, что так может произойти, и здраво оценивали свои шансы. Те чудовищные пушки, которые мы встретили когда-то при захвате американского крейсера, переданного сибирскому ханству, сейчас были на каждом перекрёстке. Буквально.

Турели торчали из потолка, прятались под полом, выдвигались из стен. А те закрывали проходы, съезжаясь, словно пресс. Но всё это не имело значения, ведь я использовал стихию на максимум. И не одну, а сразу две.

Где не мог выжечь всё огонь, а стены оказывались слишком толстыми для клинка, лёд промораживал металл до такой степени, что он становился ломким и крошился от обычного удара. Где не выдерживал щит, в дело шли огненные прессы, сплавляющие воедино стволы и поворотные механизмы.

Ни один из механизмов безопасности не мог сдержать меня окончательно, но они делали своё дело, замедляли меня, заставляя терять драгоценные секунды.

— Твари… ненавижу! — взревел я, понимая, что трачу непозволительно много времени. Ведь каждое такое мгновение могло стать для крейсера Богоматери последним. — Горите!

Поток пламени ударил одновременно во все стороны. Выжигая переборки, плавя полы и проводку. Но главное — уничтожая все средства контроля. Меч превратился в гигантский лом, ударивший в одну точку. Я не знал точного расположения систем этого корабля, я его даже на вид не смог опознать его в суматохе боя. Но прекрасно чувствовал биение энергии и двигался прямо к нему.

Огненный стержень пробил несколько этажей, вошёл в огнеупорную броню вокруг реактора и замер, сколько бы я ни давил. Тогда ему на смену пришёл заряд концентрированного льда. Сжатый до предела конструкт объёмного ядра, пропитанный стихией. Удар — и керамика осыпалась покрытой изморозью крошкой, показалась крохотная брешь, в которую я тут же ударил пламенем.

Кажется, там кто-то кричал, возможно, это даже были люди. Может, даже невольники, которые использовались на турецких судах. Но сейчас мне это было неважно. Я выжег всё дочиста. Оборудование, экипаж, спасательные системы — всё. А затем вылетел в проделанную дыру.

Только чтобы увидеть, как флагман Богоматери медленно опускается на спасательных воздушных шарах. А эти уроды, вместо того, чтобы прекратить огонь, отстреливают их, словно в тире. Один за другим, со всех сторон, даже снизу. И я просто никак не могу спасти искалеченное судно. Да и нечего там уже спасать.

Щит лопнул. А это могло значить лишь одно — командир погиб.

И когда до меня дошёл смысл произошедшего, тоска нахлынула с такой силой, что мир перед глазами поплыл… Я рванул в сторону, затем в другую. Мой вечно ясный разум затуманило настолько, что я помнил лишь самые базовые вещи. Реактор и рубка в центре корабля, потому что так до них сложнее всего добраться.

Но это значит, что больше не нужно их искать.

Рывок вниз. Я падаю под брюхо ближайшему крейсеру и бью огненным ломом перпендикулярно вверх, уничтожая один из центральных двигателей. А затем врываюсь в разорванное пространство, выжигая себе путь. Стена? Лом. Ещё стена? Пробойник. Огнеупорная? Ледяной шип.