— Можно и так сказать. Польская община, участвовавшая в мятеже против Бориса, вновь собирает разбитые силы. Возможно, попробуют убить и следующего монарха, — сообщил Роман, опустившись в кресло напротив. — По нашим оценкам, их около ста тысяч. Может быть, больше, значительно. Если считать не только боевиков, но и всех вовлечённых в заговор, получится почти два миллиона человек. Боюсь, если придётся защищаться в столице, это будет бойня. Надо бы перехватить их заранее и проутюжить сверху.

— Хорошо, подтвердите только наличие у них войск, и мы пустим их поход в эфир, — после недолгой паузы кивнул Константин, бессовестно подрезав способы пропаганды у Александра и Ангелины. — В идеале показать лозунги, с которыми они идут на столицу. А ещё лучше, если они будут кричать что-то про то, что теперь это их земля. Но для этого можно использовать и провокаторов.

— Император бы подобное не одобрил, — нахмурившись, покачал головой Суворов.

— Вот именно для того, чтобы его руки оставались белоснежно чисты, есть мы, — совершенно не смущаясь, ответил Константин, а затем усмехнулся. — Хотя у нашего монарха руки в крови не по локоть, и даже не по плечи, он в ней искупался с головой и не раз. Столько на его счету жертв. Он не боится сделать то, что нужно. И это одна из причин, за которые я его уважаю.

— Значит, уважаем мы его за разное, — возразил Роман. — Например, за спокойствие в стране и тысячи исцелённых.

— Ну и прекрасно. Главное, чтобы работали одинаково хорошо. Что он приказал? То и исполним, как умеем.

— А после ты собираешься просто вернуться в Петроград и сесть на должность министра тайной полиции?

— Думаю, как король-консорт я буду полезней, — пожал плечами Константин. — Не волнуйся, я не идиот и подготовил достаточно заместителей. И даже приучил их работать с Марией Петровной.

— Не с Александром? — ещё больше удивился Роман.

— Как ты верно заметил, он — архангел, исцеляющий больных и убогих, — хмыкнул Константин. — Пусть его руки останутся чистыми. А государыня… ну, ты знаешь её характер. И хорошо, что теперь она борется не только за себя, но и за Александра, а через него за всю империю.

— Господин, немецкий император просит срочно связаться с ним, — сообщил Строганов, выглянув из своего кабинета.

После отъезда Константина Василий заметно сдал. Медитации, контроль чакр и прочие техники помогали держаться, но не отменяли простой факт: значительная часть забот о внутренней безопасности империи легла теперь на его плечи. Хорошо хоть Багратионы подготовили достаточно преемников и заместителей, которые взяли на себя управление внутренней разведки.

— Хорошо, время у меня есть. Пусть связывается напрямую. А то Мышкин может затягивать ради соблюдения дипломатического протокола, — махнул я, не особенно отвлекаясь от очередного доклада о продовольствии.

— Он уже на линии и ждёт, — утончил Василий, и я удивлённо посмотрел на него. А затем махнул рукой, указав на трубку. — Его императорское величество на связи.

— Добрый день, Александр, — продублировал переводчик слова немецкого правителя, который говорил по громкой связи.

— Добрый день, Вильгельм, — ответил я, приняв правила беседы и отбросив все титулы и наименования. — У вас что-то случилось?

— Вы хотите отказаться от своих обязательств? — тут же проговорил переводчик, едва успевая за императором.

— Нет, — спокойно ответил я, уже примерно представляя, о чём пойдёт речь.

— Даже не станете уточнять от каких именно?

— Без разницы. Я полностью исполняю все договорённости, которые заключал. Как устные, так и письменные.

— Значит, ваш слуга действовал без ведома и одобрения? — не снижая накала, спросил император. — Вы не приказывали ему занять трон Болгарии?

— Первый раз слышу. Это какой слуга? — уточнил я хмыкнув.

— Князь Багратион, — с трудом и не с первого раза произнёс Вильгельм.

— Кажется, вас ввели в заблуждение. Он мне не слуга, он мой вассал и подданный, — спокойно ответил я. — Мне ли вам рассказывать, что разница огромна.

— Но он служит вам? — похоже, переводчик не справлялся.

— В той же мере, в которой вам служит герцог Саксонский, — ответил я, и в трубке надолго замолчали.

— Вы не можете приказать своему вассалу? — наконец уточнил германский правитель. — Чтобы он отступился от брака с Калимой?

— Я принимал клятву вассальной верности, как и вы, и, как и вы, клялся в ответ отстаивать его интересы и соблюдать права. В нашем государстве нет законов, позволяющих мне запрещать браки. А со стороны церкви нет никаких препятствий этому, ведь они оба православные и оба хотели брака.

— Если не можете приказать, возможно, посоветуете… — несколько растерявшись, перевёл посредник.

— Я уже это делал, и даже прямо сказал, что не дам благословения, — усмехнулся я. — На что он обрадовался, что я ему не отец. В знак протеста я не полетел на их венчание, оставшись в столице.

— Но вы признаёте венчание принцессы Калимы и князя Багратиона? — уточнил император, судя по голосу с плохо сдерживаемой яростью.

— Венчание — дело церкви, а не государства, так что да, признаю. Что же до обручения, насколько я знаю, его ещё не было. Хочу заметить, что у вас вкралась ошибка — не принцессы, а королевы Калимы.

— Вы собираетесь признать её королевой? — вот теперь гнев в голосе Вильгельма проступил отчётливо.

— У неё все права на трон, её уже признал Совет министров и Народное собрание, — ответил я, сохраняя спокойствие, хотя губы так и растягивались сами собой в улыбке. — Великое народное собрание решили не созывать, насколько я знаю, из-за проблем с вооружённым выступлением общин поляков.

— Это неважно, Вы собираетесь признать её коронацию? — гневно поинтересовался Вильгельм.

— У меня нет законных поводов ей отказать. Если они есть у вас, можете поделиться со мной? Тогда у меня будет возможность сделать другой выбор.

— Вы юлите и не собираетесь поддерживать наши претензии на престол Болгарии, я вас правильно понимаю?

— Вы хотите, чтобы мы поддержали ваши претензии? В обмен на что? — спокойно спросил я, заставив переводчика сбавить тон. — В наших с вами договорённостях не было ни слова о троне или его наследнике. По этой причине я хотел бы услышать, какие новые договорённости вы предлагаете.

— Как насчёт казни герцога Саксонского за государственную измену? — через почти минуту тишины поинтересовался немец.

— Думаю, он это давно заслужил, учитывая, что он угрожает вашим детям и вашему трону, — легко согласился я. — Но при чём тут я и моя страна, не понимаю. Мне его смерть невыгодна, а в случае угрозы я его просто убью.

— Что насчёт вашего барака с Луизой?

— Мы с ней обсуждаем этот вариант, однако не пришли к однозначному выводу. Но пока она останется у меня в гостях, — не собираясь разыгрывать эту карту, ответил я.

— Вы удерживаете её в заложницах?

— Я спасаю её от постоянных покушений, как спас вас, вашу супругу и наследника. Хотя мог бы не рисковать собой и своими людьми, а просто взять её в жены и объявить себя ещё и императором Германии, — холодно сказал я, чувствуя, как постепенно начинает нарастать раздражение. — Если мои поступки ничего для вас не значат, и вы готовы разорвать союз, который назывался вечным и которому даже двух лет нет, то я приму это к сведению.

— Вы правы, вчерашние заслуги не много стоят перед новыми вызовами, но мы будем соблюдать союзный договор, — произнёс император с ещё большей злостью. Похоже, я его серьёзно. Переводчик, естественно, не передавал интонации, но я прекрасно слышал тон немецкого правителя. — Наши суда не станут стрелять по вашим, в случае конфликта. Первыми.

— Очень надеюсь, что вообще не станут, как и наши по вам, — сказал я, и император коротко, но вежливо попрощавшись, отключился. Я же, нахмурившись, посмотрел на затихшую трубку, а затем поднёс её к уху. — Кто слушал и кому есть что сказать, говорите.