Прежний, жизнерадостный, Леша, в мире которого не произошло никаких изменений, сидел на диване и читал что-то в ноутбуке. Услышав, как открылась дверь, он сказал:

— Наконец-то! Слушай, давай шампанское откроем. — Поднял глаза и растерянно добавил: — Ань, что с тобой?

— Где Лев?

— Наелся и заснул. В чем дело? Тебе плохо?

— Сейчас.

Мальчик лежал на кровати, отвернувшись к стене, Аня закрыла дверь в спальню, пошла в ванную, умылась холодной водой, смыла липкую рвоту с волос. Тошнота подступила снова. Она начала чистить зубы, пытаясь избавиться от привкуса. Леша стоял за спиной и молча наблюдал за ней в зеркало.

— Я в порядке, — сказала она, чтобы успокоить мужа. — Сейчас расскажу.

— Тебя мутит? — с сочувствием спросил он. — Я себя тоже чувствую не очень: живот болит, подташнивает немного — видимо, выходит накопившаяся усталость. Знаешь, некоторые люди заболевают только в отпуске, когда чувствуют, что наконец можно расслабиться.

Аня неопределенно махнула рукой. Когда во рту остался только вкус мяты, а тошнота засела глубоко внутри и больше не стремилась наружу, она вышла из ванной и начала рассказывать. Очень тихо, чтобы не разбудить мальчика. Леша внимательно слушал, у него темнело лицо.

Туман уплотнился, река полностью скрылась за молочной пеленой. Если бы кто-то подошел к краю обрыва и посмотрел вниз, он бы наверняка счел это красивым и сделал несколько снимков. Бледные руки тянулись вверх и уже уверенно хватались за траву, поняв, что теперь они достаточно сильны. Туман от берега до берега качнулся волной.

— Сейчас уже поздно, — сказала Аня, и в этом она была совершенно права, — но завтра утром я позвоню в опеку. Или в полицию, не знаю, как лучше, наверное, полиция быстрее приедет. Скандал будет наверняка дикий, кому-то из соседей такое точно не понравится, но что поделать.

Леша закрыл лицо руками, вскочил и начал ходить по комнате. Сделав три круга, он остановился у кухни, взял стакан воды, не отпив, поставил обратно.

— Кошмар, какой кошмар, бедная девочка. Теперь понятно, почему она такая и почему практически живет в заброшенной усадьбе, лишь бы не находиться дома. Боже.

— Да… Ты знаешь, я больше совсем на нее не злюсь. Мне теперь стыдно, что я гадости про нее говорила. Ничего, она маленькая, вся жизнь впереди, сообщим в опеку, детей заберут, с ними начнут работать психологи, у малышей через несколько лет, может, даже воспоминаний об этом жутком доме не останется.

Леша потер виски.

— Я не уверен, что стоит сообщать в опеку.

— Что? — поразилась Аня. — Ты что, ты из-за соседей снова переживаешь? Бросить троих детей в беде, лишь бы не портить отношения с соседями? Мы вот такие с тобой люди, получается?

— Да плевать мне на соседей. Я переживаю за детей.

— Я тоже. Там трое маленьких детей, живущих как беспризорники, хозяйством заведует пятилетняя девочка, она и готовит, и убирает, и следит за братьями. Пацан запуган и практически не говорит, младенец вообще ни на что не реагирует, а их обдолбанная мамаша лежит на кровати и ходит в туалет в детский горшок, а иногда и под себя, судя по запаху. Ты всерьез считаешь, что это не тот случай, когда пора звонить в опеку?

— Ань, не кричи, Лев спит.

Туман качнулся большой волной, на мгновение обнажив поверхность реки, белой пеленой хлестнул по обрыву и выплеснулся на поле. Приподнялся, балансируя на краю, и осмотрелся. С его последнего появления здесь многое изменилось: появился новый каменный дом, не похожий на другие дома Асташово, странные бледные конструкции у кромки леса, нечто темное и деревянное в противоположной части поля. Все это было очень интересно, кто-то явно строил что-то на его земле. Туман опустился на живот и пополз по полю, цепляясь за него двумя огромными руками и немного вытягивая голову вперед.

— Я с самого начала говорила, что нужно поговорить с родителями этой девочки. Я несколько раз это говорила. Ты меня отговаривал. Но теперь-то все ясно, все предельно ясно, и если мы ничего не сделаем, если мы просто сделаем вид, что ни о чем не знаем, из страха, что скажут другие и как это может повредить нашему бизнесу, то я даже не знаю, Леш. Не знаю, как мне потом в зеркало смотреть. — Она старалась говорить тихо, но все равно срывалась на крик.

— Слушай, я понимаю, это ужасно, — сказал Леша. — Я же не спорю. Но вопрос в том, станет ли лучше, если детей заберут в детский дом. Ты, может, не интересовалась этой темой, а я интересовался. Когда Лена умерла, я начитался и потом спать не мог — думал, что будет со Львом, если со мной что-то случится, гуглил, можно ли заранее назначить опекунов. Ты думаешь, что сразу психологи какие-то подключатся и чуть ли не составят программу реабилитации, о детях кто-то там начнет заботиться, но в реальности будет совсем не так. Их просто запихнут в детский дом, а что там будет происходить внутри — да как повезет.

— Ты не был в этом доме, ты не понимаешь.

— Я понимаю, что сейчас у детей есть целая деревня соседей, они бы давно погибли, если бы за ними никто не присматривал, они бы банально с голоду умерли. О них кто-то заботится. Пална, вон, день рождения Синдерелле организовывала, помнишь? Мы тоже можем помогать. Еду приносить, присматривать, что-то делать, но не вышвыривать их в неизвестность, оставаясь в белом пальто.

— Ты драматизируешь, дети очень маленькие, их мгновенно усыновят.

— Ага, и может — хорошие люди, а может — сволочи ради пособия, знаешь, сколько таких историй. Маленькие еще ладно, а что с Синдереллой будет? С агрессивной, непредсказуемой, постоянно врущей девочкой с кучей странностей, которую ты сама же называла психопаткой? Что ее ждет? В детском доме ее затравят, а любая приемная семья ее через месяц обратно принесет, и вот так она будет кочевать по рукам. Сейчас у нее хотя бы есть соседи, которые ее любят, знают и о ней заботятся. Ты предлагаешь лишить ее всего.

Аня вскочила на ноги.

— То есть детям лучше остаться с матерью-наркоманкой?

— Детям всегда лучше с родной матерью.

Аня побледнела. Сообразив, что он только что сказал, Леша стал извиняться и объяснять, что он не то имел в виду, но по тому, как быстро и не задумываясь он произнес эту фразу, было уже все очевидно.

— Вот что ты на самом деле думал? — тихо сказала Аня. — Все это время?

— Ань, я не это…

— Знаешь, а я все думала, как такое возможно: Лев не помнит свою настоящую мать, он знает только меня, но все же он совсем ко мне не привязан, он любит тебя, а я для него так. Я все думала — но почему. А он просто твое отношение ко мне копирует? — Она чувствовала, как слезы катятся по лицу, но продолжала говорить: — Дети копируют поведение взрослых, а ты вовсе не считаешь меня матерью Льва. Все решения принимаешь ты, у меня нет права голоса, я не часть вашей с ним семьи, моя задача — прибраться, еду приготовить и стену покрасить, и мальчик это прекрасно видит.

— Ань, прости, пожалуйста, я тебя очень люблю, я вовсе не хотел…

— Пошел ты, Леша. Иди к черту. После всего, что я для вас сделала… Просто иди к черту.

Она выскочила из дома, не обращая внимания на бросившегося за ней мужа, и побежала, не глядя, как он стоит на веранде, обхватив голову руками. По лицу катились слезы, она на бегу смахивала их рукой.

Туман добрался до середины поля и заглянул в первый шатер. Посмотрел на плетеный разноцветный ковер, на широкий матрас, забрался в прикроватные тумбочки сквозь щели в верхних ящиках и, не обнаружив там ничего примечательного, выскользнул обратно. Отряхнувшись, он уставился на каменный дом впереди. Раньше тот выглядел совсем иначе и был построен из бревен.

Со второго этажа Леша бы увидел туман, а туман увидел бы Лешу. Но Леша нервно открывал бутылку шампанского в гостиной, окна которой выходили на другую сторону, и жалел, что другого алкоголя в доме нет. Он злился то на жену, то на себя.

Аня бежала по тропе к усадьбе и тоже не чувствовала ничего. Обычно выживание городских людей не зависит от погоды, и поэтому они не улавливают тонкие изменения атмосферы, не понимают, что они означают. Пална, сидевшая за столом, спиной чувствовала приближающийся с реки туман, чтобы заметить его, ей не нужно было ни подходить к окну, ни оборачиваться.