— Чья она дочка?

Конечно, очевидно, что Эвелина чья-то дочка. Какого-нибудь чиновника, бизнесмена, олигарха.

— Я не знаю. Мне все равно.

— Смотри, Марк, можешь нарваться на проблемы, — серьезно предупреждает. — Тебе бы следовало для начала узнать, кто у нее отец, а потом уже лезть к ней в трусы. Видно, что девчонка непростая. Рискуешь влететь по-крупному.

Севастьян прав. Любой здравомыслящий человек для начала бы выяснил, кто у Эвелины родители. Но когда я рядом с Эви, логика не работает. Когда я рядом с ней, мне вообще по хуй на все. У меня мозг замыкает, мысли превращаются в кисель. Остаются только животные инстинкты — обладать, трахать, присваивать себе. Я хочу, чтобы Эвелина была подо мной, извивалась, стонала и кончала. А кто у нее родители — вот вообще по хуй.

— Она просто любовница, Сев.

Эти слова я больше говорю самому себе, чем другу. Мне постоянно приходится напоминать себе, что Эвелина просто любовница. Я смотрю на свое обручальное кольцо на пальце. Мне его надела Анжела четырнадцать лет назад. Я должен это помнить.

— А ты-то ей нахрен сдался? — хохотнув, приятель задает новый логичный вопрос. — Вряд ли она всю жизнь мечтала стать любовницей мужика, который не собирается разводиться.

— Просто я весь такой неотразимый, Эвелина не смогла устоять, — отшучиваюсь.

Севастьян гогочет в голос, а вот я нет.

Эви возвращается, и я сразу обнимаю ее за плечи, притянув к себе на грудь. Если честно, хочется уйти вместе с ней прямо сейчас. Но Сева не поймет, а еще Герман собирается приехать. Ладно, хрен с ними, пока останемся.

Севастьян утыкается в телефон и теряет к нам с Эвелиной интерес минут на пятнадцать. Решает дела государственной важности. Он же, блядь, министр транспорта. А я и рад. Зарывшись лицом в затылок своей любовницы, дышу ею. Это что-то непередаваемое. Как Эвелине это удается? Сводить меня с ума одним своим запахом.

Приезжает Герман. Он как опоздавший пьет штрафной. Если честно, мне вообще не до друга, потому что я полностью занят Эвелиной. Надеюсь, им с Севой и без меня будет о чем поговорить. Музыка в баре стала громче, и Эви тянет меня танцевать. Танцпол уже забит пьяными двигающимися под музыку людьми.

Эвелина обнимает меня за шею, я ее за талию. Мы замираем на месте и сливаемся в поцелуе. Каждую секунду нас кто-то задевает локтями, но мы не обращаем внимания, потому что у нас под ногами плывет земля. Время остановилось. Мир остановился.

Эвелина

Месяц спустя

— Вот это! — восторженно восклицает мама, когда я предстаю перед ней и Ланой в свадебном платье. — Оно как будто специально для тебя пошито.

— Да, Эви! — сестра подпрыгивает на мягком диване, и шампанское в ее бокале слегка разливается ей на грудь, а она этого даже не замечает, поскольку слишком увлечена выбором свадебного платья для меня. — Идеальное, — отвешивает комплимент с придыханием и отпивает из бокала.

Не произнося ни слова, разворачиваюсь к зеркалу. На мне длинное пышное свадебное платье. Оно красивое и невероятно дорогое. Мы прилетели выбирать свадебное платье в Париж. У нас есть только эти выходные, в ночь с воскресенья на понедельник нужно вернуться домой.

Я долго смотрю на белое пышное платье на мне. Мама и Лана за спиной не унимаются, нахваливая наряд. Консультант в бутике поддакивает им на французском. А я сомневаюсь. Платье, безусловно, красивое, но… оно как будто прямиком из девятнадцатого века. И хотя вся наша с Вадимом свадьба будет в таком классическом стиле, меня тяготит мысль провести в пышном платье целый день. А как я буду сидеть?

— Нет, не хочу пышное, — уверенно заявляю.

Мама с Ланой начинают протестовать, но я задергиваю бордовую штору примерочной, ясно давая понять, что мое решение не обсуждается. Консультант помогает мне снять платье. Осталось примерить последнее. Он приталенное, без пышной юбки и шлейфа. На плечах держится на тонких лямочках. Грудная клетка полностью открыта, спина до лопаток тоже. Платье не белого цвета, а кремового. Расшито жемчужными бусинами и пайетками.

Мама и сестра не хотели, чтобы я брала его на примерку. Мол, оно точно мне не подходит. Платье должно быть белым и пышным, как из девятнадцатого века. Консультант помогает мне надеть последнее платье. Я смотрюсь в зеркала перед тем, как отодвинуть штору и показаться матери с Ланой.

Это свадебное платье точно не подходит для того торжества, которое у нас будет. В старинном замке и с гостями в количестве пятисот человек платье должно быть таким, как настаивают мама с сестрой. Но я гляжу на себя в зеркало и понимаю: это оно. То самое платье.

— Вам очень идет, — робко замечает консультант. Я вижу искренность в ее глазах.

Я принимаю решение еще до того, как консультант отодвигает в сторону штору примерочной. Мама с Ланой брезгливо кривятся. Сестра ставит пустой бокал от шампанского на столик.

— Нет. Слишком «бедное» платье.

— Я беру его.

Мама и Лана начинают со мной спорить, но я задергиваю штору. Их слова доносятся до меня, я ничего не отвечаю.

— Это платье, — говорю консультанту.

Оно немножко узковато мне на талии, но еще есть время подогнать его под меня. Займусь этим в Москве.

Мама и сестра наперебой отговаривают меня, когда я иду к кассе. Я не отвечаю на их возражения, с моей стороны полный игнор. Пока платье упаковывают, я пишу сообщение своему жениху:

«Я выбрала платье».

Следующим сообщением я пишу Вадиму цену. Он моментально читает мои сообщения и переводит мне на карту нужную сумму.

За прошедший месяц мои отношения с Островским особо не продвинулись. Ему неинтересно тратить на меня время, если я отказываюсь спать с ним до свадьбы. Однако узнав, что я лечу в Париж за платьем, Вадим позвонил и сказал, что хочет оплатить мне его сам. Я не стала возражать. Так даже лучше. Если моя семья не платит за свадебный наряд, значит, не может указывать, какой мне выбирать.

— Ну это полный провал, — обрушивает на меня Лана, когда мы выходим из свадебного салона. — Платье бедной родственницы.

— Главное, что мне нравится. А у тебя была возможность выбрать платье на свою свадьбу.

Я держу в одной руке чехол с платьем, а второй застегиваю пуговицы на зимнем пальто. В середине декабря в Париже холодно. В воздухе витает запах Рождества, под ногами тонкий слой снега, витрины магазинов и кафе украшены еловыми ветками и игрушечными Санта-Клаусами. Я люблю рождественскую Европу, но сейчас совсем не ощущаю праздника.

— Раз мы справились с платьем так быстро, — говорит мама, глядя в телефон. — То можем уехать домой побыстрее. Я попросила поменять нам билеты на сегодняшний вечер.

— А я бы не стала менять билеты и с удовольствием бы погуляла по рождественскому Парижу, — говорю.

— Ой нет, давайте вернемся домой пораньше, — вставляет сестра. — Я и так слишком надолго оставила Антона и детей.

— Ну они же без тебя не одни, — едко замечаю. — Дети с нянями, у Антона тоже наверняка есть компания, которая развлекает его в твое отсутствие.

Тяжелые взгляды мамы и сестры ложатся на меня бетонной плитой. Я сказала лишнее. Слишком лишнее. Мужские измены в нашей семье считаются нормой, но говорить о них вот так — не принято.

Лана обижается на меня, хотя упорно делает вид, что все в порядке. Мама болтает без умолку, стараясь сгладить неловкую ситуацию. Мы едем в отель, быстро собираем вещи и отправляемся на такси в аэропорт. Я сижу в бизнес-классе рядом с сестрой. Лана смотрит то в иллюминатор, то в экран телефона. Я начинаю жалеть о сказанном.

Во-первых, потому что я отчетливо вижу в глазах сестры боль, хоть она упорно скрывает ее. Лана сколько угодно может делать вид, будто измены мужа ее не трогают, но это не так. Сестре больно.

Во-вторых, я сама не знаю, что меня ждет в ближайшем будущем. Какой будет моя семейная жизнь с Вадимом? Получится ли у нас стать счастливыми?

Мой роман с Марком продолжается. Весь месяц мы с ним регулярно встречались и занимались сексом. Я по-прежнему ничего не знаю о его жене и семейной жизни. Он по-прежнему ничего не знает обо мне. Это хорошо. Если мы не врастем в друг друга с корнями, нам будет легче расстаться. Бросить человека, о котором ничего не знаешь, гораздо проще чем человека, о котором знаешь все.