Владимир Александрович стоял, заложив руки за спину.

Он не побагровел. Он не отвёл глаз. Он разглядывал меня — спокойно, с интересом, без всякой обиды, — он этого, очевидно не ждал.

Александра поймала мой взгляд первой.

Она ничего не сделала — не улыбнулась, не кивнула, — только опустила наконец руку от горла и убрала её за спину, и мне почему-то стало легче от этого.

Представление закончилось.

К выходу пошли медленно, в тесноте. По зале поднялся гул. Слов было не разобрать, но говорили все и сразу, и говорили об одном.

За полчаса это разойдётся по дому. К вечеру — по Ялте. Через три дня будет в Петербурге.

У выхода меня нагнала Александра.

Она шла быстро и остановилась близко — ближе, чем позволяла себе до сих пор.

— Ты это заранее придумал, — сказала она по-английски. Не спросила. Сказала.

— Ночью.

— Поэтому не спал.

Я посмотрел на неё. За два дня она не задала мне ни одного лишнего вопроса, ни разу не заплакала при людях и, кажется, единственная в церкви поняла не форму сказанного, а его смысл.

— Они очень рассердятся, — сказала она.

— Уже.

— Тогда почему у тебя такое лицо, будто ты выиграл?

— Потому что выиграл, — сказал я. — Просто это ещё не всё.

Она подумала над этим ровно секунду.

— Скажи мне в следующий раз заранее, — попросила она. — Я умею не показывать вида.

Владимир Александрович нагнал меня на паперти.

— Хорошо начал, — сказал он.

Он сказал это без тени яда, спокойно и почти одобрительно, правда, холод от его слов всё-таки пробежал по моей спине.

— Отец в твои годы так не умел, — прибавил он. — Правда, ему и не приходилось.

Он отступил, давая мне дорогу.

А в дверях уже стоял камергер и держал на подносе сложенный лист, и держал его для Владимира Александровича, а не для меня, и не заметить этого было невозможно, потому что стояли мы в трёх шагах друг от друга.

Владимир взял лист, развернул, прочёл и убрал в карман.

— Мои завтра съедутся к чаю, — сказал он мне, застёгивая перчатку. — По-семейному, безо всяких дел. Ты, разумеется, приглашён, но я не зову: тебе теперь не до чая.

И пошёл вниз по ступеням, ровно и не спеша, как ходят люди, у которых ничего не сорвалось.

Я задержал камергера, который нёс пустой поднос обратно.

— Кто составлял список для завтрашнего чая у его высочества?

Камергер побледнел ровно настолько, чтобы я увидел ответ прежде слов.

— Не могу знать, ваше величество. Список передан из канцелярии его высочества.

— Узнайте. К шести часам мне нужны фамилии приглашённых, время, когда каждому послали, и имя того, кто посылал.

— Но это семейное приглашение, государь.

— Тем проще будет переписать.

Он поклонился и ушёл вслед за Владимиром мелкими быстрыми шагами. Я остался на паперти. Совет при государе был мёртв, но чай у дяди собирался жить. На пустом подносе ещё лежала светлая прямоугольная пыльная рамка от листа.

К шести рамка должна была получить фамилии.

Камергер вернулся без десяти шесть. Он принёс не список, а семнадцать отдельных записок, сложенных по размеру: Владимир не составлял общей бумаги и каждому писал особо. Так было безопаснее — никто из приглашённых не видел остальных и всякий мог потом сказать, что ехал только к родственнику.

— Все доставлены одним человеком?

— Нет, ваше величество. Четырьмя. По кварталам, чтобы поспеть до обеда.

Я разложил записки по времени. Первые четыре ушли ещё до того, как дядья вошли ко мне утром. Следующие девять — пока они сидели полукругом и предлагали помощь. Последние отправили после представления двора, когда мой ответ уже слышали все.

Значит, чай не был ответом на мой отказ. Он готовился заранее вместе с советом и должен был состояться при любом исходе.

— Сделайте копии адресов, — сказал я. — Записки вернуть туда, откуда взяты. Ни одной печати не повредить.

— Слушаю, ваше величество.

— И принесите план города.

Он решил, что ослышался, но спрашивать не стал.

План нашёлся в гофмаршальской части — большой, складной, с красными линиями парадных проездов. Я прижал углы четырьмя подсвечниками и велел камергеру показывать, куда ушёл каждый посыльный.

Первые четыре записки разошлись в разные стороны. Девять следующих легли двумя тесными кучками: дворцы родни и дома людей, связанных с гвардией. Последние четыре ушли не родственникам, а тем, кто мог придать семейному чаю вид совещания: один член Государственного совета, двое старших военных и человек из дворцового хозяйства.

— Они точно приглашены к чаю?

— В записках сказано: к пяти часам, без мундира.

— Это не ответ.

Камергер сглотнул.

— Его высочество иногда беседует за чаем о делах, ваше величество.

— Какие бумаги туда приносят?

— Никаких. Могут говорить по памяти.

Вот для чего не было общего списка, повестки и секретаря. Если завтра пятнадцать человек договорятся об одном, послезавтра у меня окажутся пятнадцать одинаковых частных мнений, каждое возникшее самостоятельно.

Запретить чай значило признать, что я боюсь разговора родственников. Послать соглядатая — сделать дядю хозяином, а себя мальчиком, подслушивающим у двери.

Я взял семнадцать чистых карточек.

— Перепишите одно и то же каждому: «Государь благодарит за заботу о семье. Если за чаем будет затронуто дело службы или управления, прошу наутро прислать мне на одной странице суть предложения и имена присутствовавших при разговоре». Без требования ответа. Под моей подписью.

Камергер посмотрел на часы.

— До пяти не развезут.

— Теми же четырьмя людьми и по тем же кварталам. Адреса у вас уже есть.

— Посыльные его высочества.

— Тогда возьмите моих. Пусть едут следом.

Смысл был не в том, чтобы заставить их докладывать. Половина не пришлёт ничего, другая напишет, что говорили только о здоровье покойного, и все поймут: государь знает состав встречи до её начала. Тайный совет переставал быть тайным прежде, чем собрался.

Ответы начали приходить наутро. Из семнадцати приглашённых десять признали, что говорили о делах; пятеро назвали разные темы; двое перечислили всех присутствовавших. Владимир не ответил вовсе.

Совпали только три имени и один вопрос: кто должен просматривать бумаги государя до доклада.

Я свёл ответы в таблицу. Не для обвинения — договориться о разговоре за закрытой дверью не преступление. Таблица показывала их реакцию. Четыре посыльных, семнадцать записок, десять ответов. У совета не появилось ни протокола, ни решения. У меня появился первый список людей, которые хотели решать до меня.

На верхней записке стояло имя Сергея Александровича, утром не сказавшего ни слова. Я положил её последней. Молчание дяди впервые получило номер, час отправления и фамилию посыльного.

Это был не последний раз. когда я услышал о чае.

Первый раз — камердинер, проронил между делом, что их императорские высочества изволили собраться к пяти, разъехались в девятом часу. Второй раз — мать, за завтраком, и она назвала четыре фамилии из тех, кто был, и одну из тех, кого звали, но он не приехал.

— Барятинский не поехал, — заметила она, намазывая масло. — Это стоит тебе знать.

— Почему не поехал?

— Потому что он умный человек и понял, что там будут говорить о государе в отсутствие государя. — Она положила нож. — Только не спрашивай меня, о чём они говорили. Мне не докладывают.

Это была неправда, и мы оба это знали, и обоим было удобно, чтобы так и оставалось.

А вечером того же дня начались приготовления.

Три дня ушли на дело, которое здесь называли коротко: «перевозка». Тело должно было отправиться в Ялту, оттуда морем в Севастополь, оттуда траурным поездом через всю страну в Петербург, и всё это следовало обставить с нуля, потому что живых людей, делавших это прежде, почти не осталось, а бумаги предыдущего раза лежали где-то в Петербурге.