Первое затруднение возникло на карауле.

— Гвардия — дело Владимира, — сказала мать.

— Караул у моих дверей — дело дворца.

— Если ты отнимешь у него караул на второй день, он решит, что ты его боишься.

— Я пока ничего не отнимаю. Я хочу знать, к какой половине листа вы его относите.

Она подумала и написала слово поперёк черты.

— К обеим. Ты меня извещаешь. Решение твоё.

Я не стал торговаться дальше и обвёл слово.

Потом установили порядок. Бумагу для первого чтения доставляют ей одновременно с регистрацией у меня, а не на сутки раньше. У неё три часа на замечание, если дело не срочное. Замечание пишется отдельно и не задерживает подлинник после срока. Если она хочет остановить назначение, должна назвать причину и человека, которого предлагает вместо. По Георгию срока нет: там я жду ответа столько, сколько нужно, кроме случая прямой опасности для его жизни.

— Кто решает, что дело срочное? — спросила она.

— Я.

— Удобно.

— Поэтому на срочной бумаге будет моя помета с часом. Если я начну объявлять срочным всё подряд, у вас останется список моих часов.

Она перечитала обе половины и потребовала копию. Я позвонил. Вошёл дежурный, и мы вдвоём наблюдали, как он снимает копию с нашего первого соглашения. Мать поставила внизу одну букву «М», я — «Н», и дежурный расписался, что видел две одинаковые страницы.

— Бумага о семье, у которой есть третий свидетель, — заметила она. — Твой отец рассмеялся бы.

— Зато через месяц мы не будем спорить, что говорили сегодня.

Она сложила свою копию, но не убрала.

— А если ты нарушишь?

— Скажете мне прямо.

— Я спрашиваю о последствиях.

Вот где была настоящая цена.

— Если я дважды проведу бумагу мимо вас и не докажу срочность, вы свободны от обещания не поддерживать семейный совет. Но прежде назовёте мне обе бумаги при свидетеле. Если вы станете задерживать подлинники или передавать их дядям до моего решения, я перестану посылать всё, кроме дел Георгия.

— Кто решит, передавала ли я?

— Не хочу решать это сегодня. Сегодня я вам верю.

Она впервые за ночь улыбнулась — не ласково, а почти сердито.

— Наконец ты сказал что-то похожее на моего сына.

Лист лёг между нами. На нём не было ни слова о любви, горе или доверии, зато были две колонки, три часа, два нарушения и право каждого выйти из сделки. Для первой ночи нашей новой семьи этого оказалось достаточно.

Она ушла в первом часу, и после неё в комнате остался очень слабый запах фиалок, который держался потом до утра и мешал мне думать сильнее, чем разговор.

Я сидел за столом и разбирал, что именно сейчас произошло.

Союзник у меня появился — настоящий и, вероятно, самый сильный из всех возможных, потому что вдовствующая императрица есть та фигура, против которой в семье не идут открыто.

Правда цену за это стоило рассмотреть внимательно.

Я обещал ей первое чтение по двору и по фамилии — и в ту минуту, когда я это говорил, я имел в виду совет: она смотрит, я решаю. Она же, я готов был поручиться, услышала другое: она смотрит, и без её согласия дело не идёт. Слова были одни и те же, а расстояние между «посоветоваться» и «решать вместе» помещалось всё то, что в этом доме называется влиянием.

Разбираться, кто из нас понял правильно, придётся не сегодня и не словами.

И ещё одно я записал себе на память, уже без бумаги: она согласилась не потому, что я убедил её доводами, и не из любви. Она согласилась, потому что ей предложили работу, которой её тринадцать лет не допускали, — и приняла предложение прежде, чем додумала последствия. Так же, как за час до того сделал я сам.

Значит, мы с ней устроены похоже. Это стоит запомнить и не забывать, что она увидела то же самое.

За окном было черно и очень тихо, только внизу, у моря, ровно и терпеливо работал прибой.

Дома в это время я бы поставил чайник и сел смотреть в окно на пустой двор, где под фонарём стоит чужая машина, и это было бы такое обыкновенное и никому не нужное занятие, что от одной мысли о нём у меня свело челюсти.

Я переждал.

Потом достал из кармана сложенный вчетверо лист с восемью словами, развернул его, прочёл ещё раз и поднёс к лампе.

Огонь взялся за угол неохотно, потом пошёл вверх, и я держал бумагу за краешек, пока пламя не подобралось к пальцам, а после уронил остаток в блюдце и растёр пепел ложкой в мелкую пыль.

Помнить я и так буду.

А теперь следовало решить про завтра, и решить сейчас, пока в доме спят.

Завтра утром Алису будут миропомазывать, а после службы двор представится мне уже как новому государю. До этого ко мне придут с готовым предложением — мать сказала прямо и без тени сомнения: придут, предложат совет из старших, и предложат так пристойно, что отказать в комнате будет нельзя. Она посоветовала тянуть. Совет разумный и совершенно негодный, потому что тянуть можно ровно до той минуты, когда предложение сделают вслух при свидетелях, — а после этого любое моё «нет» будет означать ссору с семьёй на второй день царствования и на глазах у двора.

Значит, отвечать надо не после, а раньше. И не в комнате.

Я взял чистый лист и написал на нём одну строку. Прочёл. Вычеркнул два слова, показавшихся мне слишком похожими на просьбу. Переписал начисто, выучил наизусть и сжёг второй лист вслед за первым.

Пепла в блюдце набралось на два пальца.

Потом я потушил лампу и лёг не раздеваясь, потому что до утра оставалось четыре часа, а спать я собирался ровно два.

Они пришли все вместе, вчетвером.

Четверо взрослых мужчин входят в комнату, где сидит один, и садятся полукругом — и никакого предложения делать уже не надо, оно сделано самой рассадкой.

Владимира Александровича я знал. Второго, сухого и очень прямого, с плотно сжатым ртом, назвали Сергеем Александровичем, и он сел дальше всех и за всё время не сказал ни слова. Третий, крупный, тяжеловатый, с добродушным лицом человека, который хорошо ест и хорошо спит, оказался Алексеем Александровичем и сразу же сел ближе всех к столу. Четвёртый, самый молодой, держался позади и смотрел в окно.

— Мы ненадолго, Ники, — сказал Владимир. — Ты какой-то помятый.

— Сегодня плохо спалось.

— Так будет ещё недели три. — Он оглядел комнату, немного задержавшись на блюдце с пеплом. — Поэтому мы пришли не мучить тебя разговорами, а снять с тебя часть тяжести.

Дальше пару минут от говорил без остановки.

Он не сказал ни одного слова, к которому можно было бы придраться. Он говорил, что государю сейчас несут всё подряд: и то, что требует высочайшего решения, и то, что мог бы разобрать столоначальник. Что покойный брат в первые месяцы едва не свалился от этого потока и потом всю жизнь жалел, что не отделил важных дел от пустых. Что в семье есть четверо, у каждого — своё ведомство и по двадцать лет службы, и было бы противоестественно этим не воспользоваться. Что речь не идёт ни о каком ограничении воли государя — упаси боже, — речь идёт лишь о том, чтобы дела приходили к нему разобранными, с уже готовым мнением старших, и он тратил бы своё время на решение, а не на чтение.

— Возьмём хоть морское ведомство, — продолжал он, и Алексей Александрович чуть подался вперёд. — Тебе на будущей неделе принесут смету на достройку двух судов. Ты будешь её читать? Ты в ней разберёшься? Алексей Александрович двадцать лет этим занят и скажет тебе в четверть часа, что там лишнее и что забыли. Тебе останется согласиться или не согласиться, и это будет твоё решение, а не чужое.

Довод был хорош, и хорош он был тем, что оказался правдой. Разобраться в смете за 2 дня может только человек, который занимается этим постоянно.

— Назовём это как угодно, — закончил он. — Хоть семейным присутствием. Дважды в неделю, у меня или здесь, как тебе будет удобнее.

— И тебе, брат, будет куда легче. — Алексей Александрович развёл большими ладонями. — Мы это уже между собой обговорили.