Девятнадцатого вечером я остался один и стал считать.

Я обещал шестидесяти губерниям и городам казённую помощь училищам, больницам и дорогам; расчёт назначен на пятое июня.

Свешников дал мне грубую прикидку днём. Она была написана его мелким ровным почерком на двух листах, и в конце стояло число.

Тридцать восемь миллионов в год. По самому осторожному счёту, и это только на школы да на лечебное дело, без дорог.

Весь обыкновенный доход казны — около миллиарда с небольшим.

То есть я обещал вчера примерно три с половиной процента всего, что у империи есть.

Витте писал в записке, что казённая продажа питей даст со временем сто миллионов, но со временем — это через три года, а опыт идёт в четырёх губерниях с нынешнего января, и первые деньги от него будут не раньше девяносто шестого.

До пятого июня оставалось четыре месяца с половиной.

Я положил рядом текст вчерашней речи и два листа Свешникова. На полях речи против слов «казённая помощь» написал: «38 000 000 в год. Денег нет». Ниже — фамилию человека, который мог либо найти их, либо доказать, что искать нечего.

«Витте. Понедельник».

Восьмого февраля Витте внёс доклад о необходимости введения золотого обращения.

Он приехал с двумя папками, снял пальто внизу, поздоровался и через полторы минуты уже ходил по кабинету.

Я не мешал.

За три недели, прошедшие с семнадцатого января, он прислал мне четыре записки, и все четыре были дельные; произошедшего во дворце он не упомянул ни разу. Он не поздравлял, не сочувствовал и не намекал. Он писал про хлебный вывоз, про германский договор и про то, что оговорку о неурожае он выторговал за четыре миллиона двести, то есть дешевле, чем полагал.

— Ваше величество, начну с конца, — сказал он. — Без золотого размена большой внешний заём обойдётся России слишком дорого: заимодавец берёт с нас надбавку за то, что рубль его сегодня стоит одно, а через год другое. Надбавка эта дороже всего золотого запаса, который мы бережём. А без займа мы не доведём сибирской дороги и не поднимем промышленности. Вот с чего надлежит начинать; прочее я докажу цифрами.

И дальше говорил сорок минут.

Про то, что при бумажном рубле, который сегодня стоит одно, а завтра другое, всякий заграничный заимодавец берёт с нас надбавку за риск, и надбавка эта нам обходится дороже, чем весь золотой запас. Про то, что мужик, продающий рожь, теряет на курсе больше, чем на любом налоге, только не знает об этом. Про то, что запас золота у нас уже собран и что упустить нынешний год — значит отдать деньги, которые могли бы прийти сюда, австрийцам, которые кладут крону на золото прямо теперь.

Всё было верно.

Правота его ощущалась физически, как тогда, в Аничковом: построение сходилось, число опиралось на число, и человек, говоривший это, знал предмет так, как я не буду знать никогда.

И проверить я по-прежнему не мог ничего.

Второе я понял к тридцатой минуте, и оно было хуже.

В докладе не было денег на школы.

Ни строки. Ни в расходной части, ни в приложениях, ни в оговорках. Тридцать восемь миллионов, которые я обещал при пятистах свидетелях семнадцатого января, в этой бумаге не существовали вовсе — как не существует того, чего не внесли в смету.

Витте остановился, положил обе ладони на спинку кресла и сказал:

— Ваше величество, я прошу принципиального согласия. Подробности — моё дело.

И подал перо.

Я перо не взял.

— Сергей Юльевич, минуту. Я хочу позвать одного человека.

— Извольте.

— Пётр Иванович Свешников, титулярный советник. Он служит при моей канцелярии, а прежде служил в вашем департаменте окладных сборов.

Витте выпрямился.

— Ваше величество, при обсуждении государственной реформы?..

— При обсуждении, — сказал я. — Пошлите за ним.

Молчание вышло тяжёлое.

Свешников явился через четыре минуты, остановился у порога и прижал папку к груди обеими руками.

Увидев Витте, он стал белым.

— Осмелюсь доложить, государь, я не был предупреждён, и ежели требуется…

— Пётр Иванович, подойдите.

Он подошёл на два шага.

— Сергей Юльевич изложил мне доклад о золотом обращении. Я в нём ничего не понимаю и оттого подписать не могу. Переведите.

Свешников посмотрел на меня, потом на министра финансов, потом на свои руки.

— Ваше императорское величество, я не смею судить о предмете такой важности, и мнения моего никто не спрашивал, и я служу по окладным сборам…

— Помилуйте, государь. — В голосе Витте впервые прозвучало раздражение. — Он не знает предмета. Он золотого обращения в глаза не видел. Что он тут может сказать?

— О золоте — ничего, — согласился я. — Я и не прошу его судить о золоте, Сергей Юльевич. Я прошу его показать, чего нет в вашем расчёте. Это две разные работы, и вторая ему по силам.

Витте открыл рот и закрыл.

— Мнения вашего я не прошу, Пётр Иванович. Я прошу перевести. Как тогда, у себя в департаменте.

И он поправил очки.

Дужка, примотанная проволокой, чуть съехала, он подтолкнул её пальцем — и заговорил другим голосом:

— Извольте дозволить по таблице, государь. О самом золоте я судить не смею, тут его сиятельство знает, а я нет. Но на восьмой странице показано, сколько должно оставаться в запасе, и вот её я прочёл.

— Показывайте.

Он положил доклад на угол стола и повёл по строке чернильным пальцем.

— По расчёту его сиятельства в первые годы свободный остаток убывает. Ежели прибавить сюда обещанное школам, недостающее придётся либо занять, либо снять с иной статьи. Вот тут это видно.

— Стало быть, золотой рубль не даст мне денег, а свяжет те, что есть?

— По этой таблице выходит так, государь. О самом размене сказать не берусь.

— Позвольте, ваше величество. — Витте побагровел. — Это первые годы. По укреплении рубля кредит станет дешевле, и казна выиграет больше, чем связала.

— Совершенно верно, ваше сиятельство, — сказал Свешников, не поднимая головы. — Только на одиннадцатой странице «прочие ассигнования» на три года оставлены в одной сумме. После январского обещания эта строка уже не сходится.

Витте молчал. Прежде я такого не видал ни разу.

Он взял свою же папку, нашёл одиннадцатую страницу, посмотрел, потом посмотрел на Свешникова, потом опять на страницу.

— Вы в котором департаменте служили?

— В окладных сборах, ваше сиятельство. Двенадцать лет.

— И вели там что?

— Недоимку по четырём губерниям. И третий столбец для себя — во что взыскание обходится плательщику.

Витте сел.

— Покажите мне ваш третий столбец.

И следующие полчаса они спорили уже вдвоём, а я слушал.

Спорили о том, сколько составит казённый взнос, если считать по двум губерниям, а не по всем сразу; о том, можно ли класть в счёт доход от продажи питей, который ещё не получен; о том, что вернее — обещать меньше и дать всё, или обещать всё и дать половину.

Витте кричал, что нельзя дважды потратить одни и те же деньги.

Свешников тихо отвечал, что дважды и не выйдет, а вот половину назвать можно, и назвать честно, и вот сколько именно.

Это был лучший час, какой случался в этом кабинете с двадцатого октября.

Потом я остановил их и спросил, какие бумаги будут лежать у меня пятого июня.

Витте ответил первым:

— Смета, ваше величество.

— Одна смета, вы хотите сказать?

— Сводная.

— Тогда я увижу итог. А кто проверит основание каждой строки?

Он откинулся на спинку кресла.

— Смета проходит установленные проверки, ваше величество. Проверяется законность ассигнования и правильность итога. За потребность отвечает то ведомство, которое просит деньги.

— То есть министерство удостоверяет собственную потребность.

— Иначе ныне не устроено.

Свешников опустил глаза, и по его лицу я понял, что он смеётся.