— И что же?

— И считала, что это спасение. — Она положила ладонь на первый лист. — Ники, ты за три месяца похудел так, что я вижу это через комнату. Ты не спишь. Ты ходишь ночью. Я родила пятерых и одного схоронила, я знаю, как выглядит человек, который надорвался, и ты выглядишь именно так. Мне говорили: пусть отдохнёт два месяца, дела поведут при нём. Я думала, что через два месяца ты вернёшься живой.

— А что теперь?

— А теперь я прочла вот это. — Она подвинула вторую бумагу двумя пальцами, брезгливо, как двигают что-то нечистое. — Про твою жену мне не сказали.

— Отчего это важнее прочего?

— Оттого, — сказала мать, — что отдых не требует, чтобы жену увозили за двадцать вёрст в тот же час.

Она помолчала.

— Мне сказали, что тебе надобно отдохнуть. О ней не обмолвились вовсе. Умолчали как раз о том, без чего я бы не согласилась. Теперь я не верю и остальному.

— Не всё, — сказал я. — Начиналось это, вероятно, именно так, как вам сказали. Никто не собирался меня свергать. Просто когда бумага уже написана и подписи собраны, дальше её ведёт не тот, кто её начал, а тот, кому она нужнее.

— Стало быть, Владимир.

— Он самый.

Она сидела очень прямо.

— Чего ты от меня хочешь?

— Ничего не хочу, — сказал я, и это была правда. — Приказать вам я не могу и просить не стану. Я показал вам три бумаги, вот и всё. Подпишете вы или нет — решать вам, и я приму любое.

Это была единственная возможная тактика с нею, и я знал это с октября: у матери можно выиграть только тогда, когда она решает сама.

Мать смотрела на третий лист.

— Если я не подпишу?

— Тогда у них останется одно заключение против другого и подпись одного великого князя. Этого мало.

— А если подпишу?

— Тогда через сутки распоряжаться будет не Георгий и не совет, а ваш деверь. И вы окажетесь при нём вдовствующей императрицей, которую благодарят за материнскую твёрдость.

Она поставила ладонь на бумагу и долго ничего не говорила.

— Дай мне перо.

Я подал его. Она не стала подписывать в оставленной строке. Она написала поперёк листа, наискось, крупно, и написала так, чтобы всякий, кто возьмёт бумагу в руки, прочёл это первым:

«Согласия не даю; оснований к устранению государя не нахожу. Мария».

И поставила число.

— Теперь ты дашь мне слово, Ники, — сказала она, отдавая перо.

— Слушаю вас, матушка.

— Никакого суда над фамилией. Ни явного, ни под видом тайного дознания. Что бы ты о них ни думал, они твоя кровь, и вся Европа станет смотреть не на их вину, а на ваш семейный позор.

— Даю вам слово.

— И Георгия не тронешь. Он болен, он ничего не решал, и я не позволю, чтобы он умер, думая, будто брат его подозревает.

— Моё письмо уйдёт к нему нынче же, прежде их бумаги.

— А Владимира не унижай перед людьми. Оставь ему имя, округ и возможность явиться ко двору без позора. Он проиграл, и этого довольно. Если ты выставишь его на посмешище, он тебе до могилы не простит. Ты его знаешь.

Я подумал над этим условием.

— С одним условием: во дворце он больше ничем не распоряжается.

— Это справедливо, — сказала мать.

Я достал чистый лист и записал все четыре условия, включая свою оговорку.

Мать наблюдала молча. Потом забрала перо и поправила первое: «следствия над фамилией не производить» переделала в «не производить без моего ведома и письменного решения».

— Отчего? — спросил я.

— Оттого, что ты написал им прощение вперёд, на всё, что они когда-нибудь сделают. Я закрываю нынешнее дело. Больше я им ничего не должна.

— Зачем вообще писать? — прибавила она, отдавая перо. — Я сказала, ты согласился.

— Затем, что через месяц мы оба будем помнить условие выгоднее для себя.

Она посмотрела строго, потом усмехнулась.

— Этому ты у меня научился или против меня?

— И тому и другому.

Мы подписали лист вдвоём и сняли две копии сразу, при обоих. Одна осталась у неё, другая у меня, и на обеих было отмечено, что они равны и что первого экземпляра между ними нет. Переменить условие теперь нельзя было иначе как с подписью другого.

Она встала.

— И вот ещё что, Ники. Я вчера была в зале.

— Я тебя видел.

— Ты сказал глупость про самодержавие, — сказала она. — «Отвечает один человек». Твой отец никогда бы так не сказал: власть не отвечает, власть правит. Но твои земские увезли эту фразу домой, и через месяц её будут повторять в уездах.

Она пошла к дверям и у дверей обернулась:

— Так что, вероятно, глупость была умная. Прощай, мне пора.

Не «до свидания». «Прощай, мне пора» — и «ваше величество» она в тот вечер не сказала ни разу, но и «Ники» сказала только дважды за весь разговор.

Победоносцев пришёл девятнадцатого, вечером, без вызова.

Он не привёз никаких бумаг, ничего не просил и не стал садиться.

Постоял у стола, посмотрел на лампу.

— Я прочёл газеты, — сказал он. — И прочёл всё, что напечатано, и то, что перепечатано.

Я не отвечал.

— Вы отняли у меня одно, государь. Вы оставили начала неприкосновенными — и я слышал это своими ушами, и слова были мои. — Он снял очки, подержал их и не надел. — Но вы прибавили к ним объяснение, и объяснение это ваше. Теперь всякий будет говорить: самодержавие есть то, при чём один человек за всё отвечает. И спрашивать станут не о власти, а об ответе. С вас — покуда вы живы, а после вас — с вашего сына.

— Разве это дурно?

— Это очень хорошо, покуда государь таков, как вы нынче, — сказал он. — И это гибельно, когда он будет иной. Начала тем и держались, что стояли выше человека. Вы вчера поставили их в зависимость от человека и сделали это одной фразой, за полминуты, и я, признаться, не понял этого в зале и понял только ночью.

Он помолчал.

— Вы сделали вчера много больше, чем сами понимаете. Дай Бог, чтобы вы поняли вовремя.

Возразить было нечего.

Он был прав, как бывал прав всегда, и я не мог ни согласиться, ни отвергнуть.

— Константин Петрович, — сказал я. — Я вас благодарю. За речь и за всё прочее.

— Не за что, государь.

Он поклонился и пошёл к двери, и в дверях остановился на секунду, и мне показалось, что он хочет сказать ещё что-то.

Но так и не сказал.

И это был конец нашего с ним союза, хотя обер-прокурором он оставался ещё долго, и мы виделись еженедельно, и он ни разу больше не привёз мне ни одной написанной им строки.

Дядя Владимир получил в тот же вечер письменное уведомление о новом порядке внутреннего караула — сухое, в четырёх строках, без единого слова о причинах.

Ответа на него не последовало.

Он остался главнокомандующим гвардии и столичного округа, президентом Академии, членом Государственного совета, и на всех приёмах вплоть до Пасхи держался со мною с безукоризненной вежливостью человека, у которого отняли одну вещь и который твёрдо намерен когда-нибудь взять её обратно.

Из тех, кто помельче, никого не судили и не сослали.

Двоих, причастных к подрядам, вывели из хозяйственных должностей по итогам ревизии, и вывели без шума. Остальные отступили сами, как только стало ясно, что врачи разошлись во мнениях, а вдовствующая императрица написала поперёк листа то, что написала.

Доклад я не уничтожил и хранить у себя не стал.

Его вместе с обоими заключениями и всеми приложениями запечатали в отдельное дело дворцовой канцелярии, и на конверте написали, что оно вскрывается не иначе как по письменному распоряжению государя и председателя Государственного совета совместно.

Копии в моём столе не осталось. Я проверил ящик сам, передал ключ Оболенскому и велел внести его в опись дворцовой канцелярии. Если дело когда-нибудь вскроют, на конверте будут две подписи; моей одной для этого больше не хватит.

Двор перемену заметил, и заметил не ту, которую я ждал.

Никто не говорил, что государь кого-то сломал. Говорили другое: что распоряжения его теперь исполняются, что устного приказа во дворце больше не довольно и что беспокоиться о здоровье государя следует не помимо него.