Ни один из этих текстов не победил в первые сутки.

Я думал, что страна ответит сразу, и ошибся, как ошибался почти во всём, что касалось сроков. Восемнадцатого пришло девять телеграмм — все из тех губерний и городов, чьи люди стояли вчера в зале, потому что прочие ещё ничего не знали и не могли знать: почта идёт, а до дальних мест доходит через неделю.

Из этих девяти семь оказались благодарственные.

Одна — из Курска, от городского головы — была короткая и деловая: спрашивали, с какого числа считать новый порядок отвода земли под училища и куда обращаться, если губернское присутствие о нём ещё не извещено.

Девятая, из Твери, оказалась лучше всех.

Тверское собрание благодарило и тут же спрашивало прямо: угодно ли будет государю указать, из каких источников предполагается покрыть расходы по объявленным мерам, ибо земства, при всём усердии, не могут строить на обещания.

Я прочёл её дважды и велел ответить, что сумма будет объявлена в срок.

Свешников пришёл в девятом часу утра восемнадцатого.

— Ваше императорское величество, копия.

Я взял у него лист.

Тот самый проект: временное поручение текущих дел управления, впредь до выздоровления его величества, с приложением врачебного заключения.

Внизу теперь стояли две подписи вместо одной. Владимир — и врач, тот самый, что подписал первым.

Ниже была оставлена пустая строка.

— А второе заключение имеется?

— Есть, ваше императорское величество. — Свешников подал второй лист. — Оно не сходится с первым.

Я положил их рядом.

В первом — нервное переутомление, требующее временного устранения от государственных занятий и полного покоя.

Во втором, вчерашнем, — те же самые наблюдения слово в слово, и вывод другой: утомление есть, препятствий к исполнению обязанностей нынешним числом не обнаружено.

Два врача, одни и те же признаки, разные заключения.

Для суда этого мало. Для дворцового дела — довольно: механизм рассчитан был на то, что все скажут одно, а как только двое говорят разное, бумага перестаёт быть основанием и делается предметом спора, а спорить им некогда.

— Что ещё скажете?

— Курьерская копия ушла в Абастуман вчера в двенадцать, ваше императорское величество. Идёт пять суток.

— Про это я знаю.

— И ещё одно. — Он замялся. — Нынче в час пополудни смена внутреннего караула.

Я посмотрел на часы.

Стрелки показывали без четверти десять.

Дворцовый комендант пришёл в одиннадцать.

Должность эта была заведена при деде и устроена так, что человек, её занимающий, отвечает за безопасность государя целиком: ему подчинены и охрана, и дворцовая полиция, и он один имеет право входить ко мне во всякое время без доклада.

Он был немолод, крепок, говорил коротко и стоял прямо.

— Ваше императорское величество, имею честь доложить о перемене в расписании постов.

— Докладывайте, я слушаю.

— Нынешней сменой два внутренних поста — у малой лестницы и у входа во внутренний коридор — занимаются от Сводного полка людьми, назначенными особо. Приказ его императорского высочества Владимира Александровича.

— Приказ письменный?

Комендант помедлил с ответом.

— Устный, ваше императорское величество. Передан вчера вечером через дежурного штаб-офицера.

Мы посмотрели друг на друга.

Он знал, зачем это. Я знал, что он знает. Ни один из нас не проронил ни звука о том, зачем в дни, когда государь здоров и во дворце всё спокойно, надо особо назначать людей на два внутренних поста — на те самые, через которые ко мне входят и от которых меня можно не выпустить.

— Скажите мне одно. Устный приказ его высочества вы обязаны исполнить?

— Обязан, ваше императорское величество. Он главнокомандующий, а посты несёт гвардия.

— А письменное распоряжение государя?

— Обязан тем более, ваше императорское величество.

— Тогда садитесь и пишите под мою диктовку.

Я продиктовал четыре строки, и в них не было ни слова про дядю.

Внутренний караул дворца впредь подчиняется дворцовому коменданту непосредственно. Всякая перемена постов, расписания и состава производится не иначе как по письменному распоряжению государя, за собственноручной подписью. Устные распоряжения, кем бы они ни были отданы, к исполнению по внутреннему караулу не принимаются. Настоящее объявить по команде нынче же.

Я подписал и поставил час: одиннадцать двадцать пополуночи.

Комендант прочёл, сложил лист и сказал:

— Дозвольте один вопрос, ваше императорское величество.

— Спрашивайте, что хотите.

— Ежели его высочество нынче переспросит, я обязан буду показать ему это.

— Покажите непременно. Затем и писано.

Комендант вышел.

Смена караула прошла в час пополудни по старому расписанию, и никаких особо назначенных людей ни у малой лестницы, ни у внутреннего коридора не появилось.

Этого было мало.

Устный приказ не исполнили один раз, потому что я успел за два часа. Назавтра его можно было повторить под другим названием: не перемена постов, а усиление охраны; не распоряжение, а просьба; не внутренний караул, а люди, временно поставленные при дверях по случаю приезда фамилии.

Я вызвал коменданта снова и велел принести весь суточный постовой лист, не выписку.

В нём было сорок две строки. Час, место, часть, фамилия старшего, число людей. Две строки у внутреннего коридора были переписаны поверх подчистки. Комендант показал: первоначальные фамилии восстановлены после моего распоряжения, новые сняты.

— Кто держит второй экземпляр?

— Дежурный по караулам, ваше императорское величество.

— Он может исправить свой отдельно?

— Может. Разойдутся они уже при сдаче.

— Значит, поздно. Нужно, чтобы расходились до смены.

Караул мы менять не стали. Изменили лист: два экземпляра подписываются одновременно комендантом и дежурным, за час до смены один уходит в дворцовую канцелярию и назад не возвращается, всякая поздняя перемена идёт отдельной бумагой — с часом и с причиной.

— Причину кто пишет? — спросил комендант.

— Тот, кто просит перемены.

— Великий князь не станет писать причину начальнику караула.

— Тогда караул не переменится.

Он посмотрел на меня, потом на сорок две строки, и ничего не сказал.

Внизу листа я велел прибавить одну клетку: «Распоряжений устных — принято к исполнению: ноль». Если там когда-нибудь появится единица, мне не придётся разыскивать человека, который решил, стоит ли сообщать об этом государю.

Первый новый лист заполнили при мне: комендант подписал слева, дежурный справа, сорок две строки, ни одного пустого места. Прежний, с подчисткой, не выбросили — подшили первым.

Я не отнимал у дяди гвардии. Я не отменял ни одного его приказа и не написал о нём ни строчки. Я забрал одну-единственную вещь: возможность распоряжаться тем, кто стоит у моих дверей, не оставляя следа.

Устное распоряжение не имеет подписи.

Этому меня научили в первую же неделю, в октябре, когда из архива унесли опись.

Мать приехала в пятом часу.

Я послал за ней сам, и она приехала немедленно, и это тоже было сообщение.

Я не стал ничего доказывать. Я выложил перед нею три бумаги — по старшинству, как они появлялись на свет.

Первую — ноябрьскую бумагу, которою испрашивалось разрешение врачу наблюдать государя и подавать о нём ежедневные записки; внизу помета: исходит от семьи.

Вторую — распоряжение об отбытии её величества императрицы в Царское Село семнадцатого числа тотчас по окончании приёма, поезд в четыре часа.

Третью — проект с двумя подписями и пустой строкой.

Читала она долго и внимательно.

Дольше всего задержалась на второй.

— Ты знала? — спросил я.

Она не стала притворяться. Это, при всех наших с ней делах, надо сказать в её пользу: врать мне она не стала ни разу.

— Про врачей знала, — сказала она. — С декабря.