— Тогда короткой записка не будет.

— Будет. Не помещается на трёх листах — выбирайте один вопрос.

— Дозволите приводить расчёт приблизительный?

— Обязательно. Только рядом — границы ошибки. Не «около десяти миллионов», а «от восьми до двенадцати» и отчего разброс.

— Ваше величество просит финансовое ведомство признаваться, чего оно не знает.

— Раз в неделю — да.

Он покрутил карандаш между пальцами. Человек, получивший отдельный вход к государю, уже выяснял ширину двери.

— Тогда условие и с моей стороны. Если ваше величество передадут такой лист другому министру, передавайте целиком, с оговорками. Не первую страницу без второй. Иначе мой приблизительный счёт станет вашим точным приказом, а отвечать за него буду я.

Условие было справедливое и неудобное. Значит, годилось.

Порядок мы написали тут же, на обороте одного из его листов: по понедельникам одна тема; вверху вопрос и дата; внизу источники, и отдельной строкой — те источники, которые выводу противоречат.

Оставалась ещё одна строка, и я приберёг её напоследок.

— И последнее, Сергей Юльевич. В конце всякой записки — возражение против неё. Не любое, какое подвернётся под руку. Самое сильное из существующих: то, которым вас разбил бы человек, желающий вашей отставки, если бы он был вдвое умнее вас.

Карандаш остановился.

— Ваше величество желает, чтобы я сам вооружал против себя.

— Я желаю знать, что вы это возражение видите. Вы его видите всегда. Вы его сегодня трижды обошли, покуда говорили, и обошли так чисто, что я заметил только по паузам.

Он положил карандаш на стол.

Впервые за вечер он не нашёлся с ответом сразу. И молчал он не как уличённый, а как мастер, которому в его собственном ремесле показали приём, ему неизвестный.

— Тогда половина моих проектов не доживёт до третьего листа, — сказал он наконец.

— Половина проектов империи и не должна до него дожить. Пусть умирают на моём столе, а не на десятом году, когда под них уже заняты деньги.

— А ежели возражение окажется сильнее вывода?

— Тогда вы напишете вторую записку, и я приму вторую.

Он смотрел на меня секунды три, и в этом крупном человеке опять что-то перекладывалось.

— Извольте, — сказал он. — Только уговоримся: возражение пишу я сам, не департамент. Департамент напишет мне возражение слабенькое, чтобы я его при вас красиво побил.

— Вот теперь я вижу, что вы поняли.

Он перечитал порядок и убрал лист не в общую папку, а во внутренний карман. Я заметил это. Наш договор ещё не существовал для его канцелярии; пока что он был личной договорённостью двух людей, каждый из которых собирался с её помощью контролировать остальных и потому обязан был первым делом контролировать другого.

Он поклонился — и на этот раз поклон вышел не досадной задержкой.

— Благодарю, ваше величество.

Когда за ним закрылась дверь, я честно сказал себе, что именно я сейчас сделал.

Я получил единственного человека, который умеет считать, и получил его лично, минуя все ведомства сразу. И я же собственной рукой открыл ему в кабинет отдельную дверь, которой нет ни у кого больше, — и раз в неделю через эту дверь будет входить самый умный и самый честолюбивый человек империи.

Он получил вход. Я получил счёт.

Кто из нас двоих переиграл другого, покажет не сегодняшний вечер, а десятый год.

Мать ждала в соседней гостиной. Когда Витте уехал, она проводила меня до дверей.

— О чём вы уговорились? — спросила она в передней.

— О чём вы уговорились? — спросила она в передней.

— Он готовит проект по вину и по рублю. Дорогу считаем заново.

— И всё?

— И всё.

Она быстро взглянула на меня, будто пытаясь прожечь им насквозь.

Мне не надо было врать, и я не соврал: всё сказанное было правдой. Я просто не назвал последнего — того, что с будущей недели Витте будет писать мне сам, без неё и без её гостиной, и что канал, который она четыре года держала у себя, с этой минуты идёт мимо.

Она поняла это в передней, стоя со свечой, за одну секунду. Лицо у неё не переменилось совсем. Только руку со свечой она чуть отвела в сторону, будто ей стало жарко.

— Хорошо, — сказала она. — Поезжай, поздно.

Уже в передней я снял перчатку и написал на обороте визитной карточки Витте четыре пункта первой записки: стоимость взыскания недоимки; цена версты дороги не по смете, а после завершения; доход от казённой продажи питей отдельно от расходов на введение; условия германской оговорки в двух вариантах. Под каждым — срок.

Перечитал и зачеркнул два средних. Мы только что условились: одна тема в неделю. Начинать новый порядок с собственного нарушения было бы слишком по-здешнему.

Оставил стоимость взыскания. Внизу приписал: «Отдельно — сколько собрано; отдельно — сколько плательщиков после взыскания перестали платить вовсе». Второй вопрос был не финансовым итогом, а ценой, которую казна увидит лишь на следующий год.

— Передайте Сергею Юльевичу утром, через мою канцелярию, — сказал я дежурному. — Не через Аничков.

Мать услышала последнее. Она стояла в дверях гостиной со свечой и могла остановить меня одним вопросом: почему человек, которого она ввела в дом и четыре года принимала у себя, теперь должен писать сыну мимо неё.

Она вопроса не задала.

Наутро карточка вернулась в большом конверте. Витте не ответил ни на один пункт; против каждого поставил фамилию исполнителя и дату, когда даст число. Внизу приписал: «О германской оговорке — лично, ибо цена зависит от того, кто узнает первый».

Я велел завести для его записок отдельную папку. На обложке Оболенский по привычке написал «От министра финансов». Я зачеркнул и поставил: «К докладу по понедельникам». Не человек и не гостиная — срок и дело.

Четырнадцатого декабря пришла копия из Бузулукского уезда. Составлена она была девятого числа, через шесть дней после моей телеграммы.

Взыскание приостановлено, торги, назначенные на девятое, отменены, одиннадцать лошадей оставлены во дворах; за исполнение отвечал директор департамента Бельский. Я велел отписать ему: «Получено. Благодарю. Продолжайте».

От распоряжения до уездной бумаги прошло две недели; ещё пять дней понадобилось, чтобы копия легла мне на стол. Скорость была плохая — и первая, которую я мог измерить.

Отчёт по ревизии подрядов лёг ко мне на стол. Он весил фунта три, и это оказалось первым достоверным сведением, которое я из него извлёк. Переплёт коленкоровый, оглавление на две страницы, ведомости приложены отдельной тетрадью, всё перенумеровано.

Через два часа от восьми недель ревизии у меня осталось одно число: сорок одна тысяча рублей неправильных платежей. Итоги сходились, объяснения были приложены, виновные названы. Отчёт был честный — в том смысле, в каком честна витрина.

Ревизия перерыла три года по всему министерству двора и удельному ведомству и вынула примерно четверть того, что я сам насчитал по трём папкам за один вечер в Ливадии.

Я перечитал ведомости с карандашом и понял, что упёрся не в чужую хитрость, а в собственное невежество. Сорок тысяч на содержание зданий — много это или мало? Триста двадцать по случайным расходам — обычно или странно? Числа лежали передо мной мёртвые, потому что мне не с чем было их сравнивать.

Спросить было не у кого. Всякий, кто понимал эти бумаги, служил в одном из ведомств, которые я собирался проверять. Витте прислал бы человека, но просить его о втором одолжении на второй неделе нашего знакомства мне не хотелось.

Я вызвал чиновника и спросил, кто складывал числа.

— Свод составляли ревизоры, ваше величество. Расчётные ведомости по их требованию передали в Департамент окладных сборов Министерства финансов: там служат люди, привычные к таким сводкам.

— Кто именно считал?

Чиновник посмотрел на меня с недоумением — не с испугом, а как смотрят, когда вопрос не имеет смысла.