— Не могу знать, ваше величество.

— Где помещается департамент?

Он назвал здание.

Я взял отчёт.

— Подать карету.

Он не понял, и мне пришлось повторить.

Государь не ездит по канцеляриям. Это не запрещено — просто не приходит никому в голову. Ехать было недолго, но предупредить успели. Когда я вошёл в здание министерства, впереди уже бежали — торопливо и негромко, из комнаты в комнату. К третьей двери коридор опустел, а те, кого убрать не успели, стояли вдоль стен с такими лицами, будто рухнул потолок.

Департамент окладных сборов занимал нижний этаж.

Там было холоднее, чем наверху, пахло чернилами, сургучом и мокрым сукном, стояли в два ряда конторки, а между ними — печь, у которой сушились чьи-то валенки. Тридцать лет назад тут разделили один департамент на два, отдали одному прямые подати, другому косвенные, и с тех пор, судя по всему, ничего не меняли, кроме людей.

Все встали разом, с грохотом отодвигаемых стульев.

— Кто вёл расчётную часть по ревизии подрядов двора?

Тишина была такая, что стало слышно, как в печи потрескивает.

Потом из третьего ряда вышел человек и остановился, прижимая к груди обеими руками папку.

Ему было лет за сорок. Сутулый, узкий в плечах, вицмундир вытертый на локтях до блеска, пальцы в чернилах — не в пятне, а в чернилах, как бывают у человека, который пишет весь день и уже не оттирает. Очки в железной оправе, и дужка справа примотана к оправе тонкой проволокой.

— Титулярный советник Свешников, ваше императорское величество.

Голос у него сел на середине фамилии.

— Как вас по имени-отчеству?

— Пётр Иванович, ваше императорское величество, осмелюсь доложить.

— Пётр Иванович, я к вам по делу. Где вы работаете?

Он показал глазами на конторку в третьем ряду.

Я подошёл и сел на его место, что было, кажется, самым страшным из всего, что я мог сделать. Стул был жёсткий, с продавленной подушкой, конторка стояла у самого прохода, и с неё был виден кусок улицы через полуподвальное окно: ноги идущих и снег.

Сесть ему было некуда, потому что на своём стуле сидел я, и он остался стоять.

— Пётр Иванович, — сказал я. — Расскажите мне, чем вы занимаетесь.

Дальше минут пять было мучительно, и мучительно именно потому, что он старался.

Он докладывал — стоя, вполоборота, глядя на угол конторки, и всё, что он произносил, состояло из «имею честь», «изволите видеть» и «согласно установленному порядку», то есть из оборотов, за которыми в этих стенах прячутся не от лени, а от страха сказать лишнее человеку, который вправе тебя погубить одним словом. Живого слова в этом не находилось вовсе, и по всему выходило, что так мы простоим до вечера и разойдёмся, ничего не узнав друг о друге.

— Пётр Иванович. Я вас ни в чём не виню и никуда не собираюсь переводить. Я просто хочу понять одну вещь и не могу. Скажите: вот эта ваша ведомость, которую вы сейчас держите. Что в ней?

Он опустил глаза на папку.

— Недоимка по окладным сборам, ваше императорское величество. По четырём губерниям, за третью треть года.

— Много ли выходит?

И тут случилось.

Он поправил очки — тем движением, каким поправляют их, чтобы посмотреть в бумагу, — и сказал совершенно другим голосом:

— Это как посмотреть. По ведомости — миллион двести. А если поделить на плательщиков, то выйдет по рублю с копейками на душу, и вот тут уже начинается разница.

— Какая разница?

— Государь, рубль с души — это два пуда ржи, ежели считать по нынешним нашим ценам, а они по губерниям расходятся, и я всегда беру ту, по какой в уезде покупали осенью. — Он сказал это просто, как говорят о вещи, известной всякому. — В губернии, где урожай был, два пуда — это неделя, и человек их отдаст не поморщившись. В губернии, где не было, это месяц, а случается, что и корова со двора. Сумма в ведомости стоит одна и та же, а взыскание выходит совсем разное, и по бумаге этого не увидишь никак.

Я молчал.

— У меня, изволите видеть, всякий раз три столбца, — продолжал он, и голос у него делался всё живее, а сам он начал слегка покачиваться с носка на пятку. — Первый — что причитается. Второй — что взято. Третий я веду для себя.

— Покажите мне эту тетрадь.

Он показал.

Это была толстая тетрадь в четвертушку листа, исписанная таким мелким и ровным почерком, что страница казалась серой, и без единой помарки на всём протяжении; на каждую губернию в ней приходилось по развороту, и развороты эти были расчерчены от руки, но с такой точностью, будто печатались.

Слева, на левой половине, стояли рубли, слово в слово. Справа шло то, что он называл переводом: пуды ржи на душу, число дворов, у которых за недоимку описали скотину, и, последним столбцом, число дворов, у которых после описи уплата прекратилась вовсе и уже не возобновлялась.

— Вот тут, — он ткнул чернильным пальцем, — тысяча восемьсот дворов описано. А вот тут, через год: из них семьсот перестали платить совсем. Их и описывать больше нечего.

— То есть взыскание съело плательщика.

— Съело, государь. — Он сказал это без всякой жалобы, как сообщают температуру воды. — Оно всегда съедает, если недоимка больше годового оклада. Это можно наперёд считать.

Я сидел на его стуле, в холодном полуподвале, где пахло сургучом и сохнущими валенками, и слушал сутулого человека с чернильными пальцами, который двенадцать лет вёл никем не спрошенную тетрадь, — и впервые за два месяца, прошедшие с двадцатого октября, понимал то, о чём при мне говорили.

Не «улавливал общий смысл». Понимал.

— Пётр Иванович. Умеете так со всяким счётом?

— Со всяким, где есть числа, ваше императорское величество.

Я положил на конторку принесённый отчёт по ревизии.

— Тогда переведите мне вот это.

Он взял его двумя руками, как берут горячее.

Прочёл оглавление. Перелистнул к ведомостям. Полистал назад. Всё это заняло минуты четыре, и все четыре минуты в департаменте никто не дышал.

Потом он сказал:

— Ваше императорское величество, тут не сорок одна тысяча.

— А сколько?

— Не знаю. Много.

— Почему не знаете?

— Потому что оно разнесено. — Он положил отчёт на конторку и стал показывать, водя пальцем, и голос у него опять переменился, сделался быстрым и деловым. — Извольте видеть. Один подряд, а платежи по нему — вот, вот и вот: по содержанию зданий, по случайным расходам и по особым надобностям. Три статьи, три ведомости, три разных итога. По каждой в отдельности сумма обыкновенная. Сложить их вместе никто не обязан, потому что они по разным книгам.

— И как вы увидели, что это один подряд?

— По датам, — сказал он. — Числа стоят рядом. Двадцать второе, двадцать второе и двадцать третье. Так не бывает, чтобы три разных дела платили в три дня по трём статьям в одну и ту же фирму.

— Фирма одна?

— Одна, государь. Только в двух местах она названа полностью, а в третьем сокращённо, и потому в свод попала как две разные.

Он перевернул страницу.

— И вот ещё. Часть проведена расходом прошлого года. Задним числом, по остаткам ассигнования. Это законно, ваше императорское величество, тем и хорошо: ревизия за три года смотрит подряды нынешние, а этот платёж лежит в закрытом году, куда она не заглядывает.

— Много так проведено?

— Не считал. Сейчас скажу приблизительно.

Он сел бы, если б было куда, и потому просто наклонился над конторкой, придвинул чистый лист, и я увидел, как он считает: без арифмометра, без бумажных столбиков, — почти в уме, только помечая узловые числа.

Минуты три.

— Тысяч триста, — сказал он наконец. — Может, триста двадцать. Врать не хочу, точно скажу за два дня.

Триста двадцать тысяч рублей.

Годовое жалованье тысячи трёхсот земских учителей. Или, если считать по его способу, — рожь. Много ржи.

— Пётр Иванович, — сказал я, — вы понимаете, кого вы сейчас назвали?