Эта фраза меня зацепила.

Потому что всё прочее строилось безупречно: забота, опыт, здравый смысл, память о покойном — и ни единого слова о власти. Но человек, который сообщает государю, что дело уже обговорено между собой, тем самым сообщает, где оно теперь решается.

Второе, что меня зацепило — Сергей Александрович за всё утро не произнёс ни слова, человек, который приходит вместе со всеми и молчит, пришёл показать, что он их поддерживает, но не более.

— Кстати, о вчерашнем твоём распоряжении, — сказал Владимир, будто вспомнив по дороге. — Оно правильное. Я велел объявить его по канцелярии за твоей подписью.

— В любом случае, список я уже получил.

— Прекрасно. — Он и бровью не повёл. — Там девятая строка моя, я вызвал Воронцова-Дашкова. Государю в такие дни нужен министр двора, а не мальчик на побегушках; надеюсь, ты не в претензии, что я не стал будить тебя ради телеграммы.

Всё было проделано на моих глазах и с лёгкостью карточного шулера.

Он не отпирался. Он не оправдывался. Он сообщил о нарушении моего запрета прежде, чем я успел спросить, и подал это как заботу, — и тем самым отнял у меня будущий разговор, который я собирался начать сегодня же.

— Не в претензии, пока что — сказал я.

Спорить было не о чем. Спорить следовало не здесь и не про телеграмму.

Я разобрал это на части, пока смотрел на скатерть.

Совет, который рассматривает дела до государя, есть государь. Мне будут приносить бумаги с готовым мнением старших, и мнение это будет разумным, потому что они действительно умны и опытны. Я стану соглашаться — сперва потому, что не разбираюсь, потом потому, что привыкну. Слова «регентство» не произнесут никогда, и оно никому не понадобится.

Отказать сейчас, в этой комнате, значило остаться совсем одному. Я по-прежнему не знал в этом доме ни одного человека, кроме матери, которая дала слово ночью, и жены, от которой пока не было большого толка.

Согласиться значило потерять какой-либо контроль над ситуацией.

И был ещё третий выход, самый скверный: согласиться сейчас, а после потихоньку не исполнять. Так поступают слабые, и так, вероятно, поступил бы человек, чьё тело я носил. Это дало бы мне месяц покоя и репутацию, которую потом не отмоешь ничем: с государем, который говорит одно, а делает другое, перестают спорить и начинают его обходить.

Я отложил бумагу и сказал, что подумаю и отвечу нынче же.

Спросить, когда именно они ждут ответа, я не стал: вопрос о сроке признал бы за ними право этот срок назначать.

— Разумеется, — Владимир поднялся первым. — Спешить некуда.

Миропомазание назначили на десять, в дворцовой церкви.

Церковь была маленькая, тесная и жаркая. Народу пустили только семью и самых близких; вчера перед нею стоял весь двор, целовавший крест на холодном ветру, а сегодня в проходах оставалось место. Свечей всё равно нагорело столько, что воздух над головами лежал неподвижным слоем и першил в горле, но кашлять никто не решался.

Стояли в порядке, который никто не объявляет вслух и который тем не менее соблюдается до вершка: слева от меня мать, за нею сёстры, дальше фамилия по старшинству рождения. Спиной я чувствовал, где Владимир Александрович, потому что он был выше прочих на полголовы.

Её ввели в белом, и белое среди сплошного чёрного смотрелось так вызывающе, что несколько человек опустили глаза. Она была очень бледна и очень прямо держала спину. У аналоя стоял придворный протопресвитер Иоанн Янышев, готовивший её к переходу в православие. Он читал негромко, а она повторяла по-русски, с трудом, но без единой запинки.

Когда её нарекли Александрой Фёдоровной, по церкви прошло движение, и я услышал за спиной, как кто-то очень тихо, одними губами, произнёс: «немка». С какой-то противной ноткой пренебрежения, но без злобы.

Когда чин закончился, пошли в спальню отца на панихиду. Там я снова увидел отца Иоанна Кронштадтского, который вчера больше часа поддерживал голову умирающего. Перепутать двух священников теперь было невозможно у каждого в этом доме была своя работа.

После панихиды двор ждал в длинной зале Малого дворца. Накануне эти люди присягнули мне; сегодня их должны были представить новому государю по чинам. Полтораста человек стояли плечом к плечу в том же невидимом порядке: сначала великие князья, потом свита, придворные должности и канцелярия, а у дверей — те, кого в обычный день государь мог не заметить вовсе.

Я шёл вдоль строя и принимал имена, которые забывал прежде, чем следующий человек успевал поклониться. Каждый задерживался ровно на две секунды дольше, чем требовалось, потому что чувствовал на себе взгляды стоящих сзади. Почти никто не смотрел мне в лицо: смотрели на пуговицы моего мундира, на ковёр, на собственные сапоги — куда угодно, лишь бы не встретиться глазами с человеком, которому вчера обещали всё, что у них есть.

Сначала затекли ноги, затем начало ровно и тупо ломить поясницу, и в этой ломоте мне впервые открылось нечто такое, чего не объяснила бы ни одна книга: люди этого круга к пятидесяти годам имеют такие лица не от государственных забот и не от дурного нрава, а оттого, что половину сознательной жизни провели неподвижно стоя в комнатах, где нельзя ни сесть, ни выйти, ни спросить, скоро ли это кончится.

Александра стояла в трёх шагах и была белее своего платья.

Она не покачнулась ни разу. Она просто медленно поднимала ладонь к горлу и опускала, и делала это всё чаще, и никто, кроме меня, на это не смотрел.

К концу представления стоявшая через два человека от меня пожилая дама начала клониться, и её взяли под локти с обеих сторон, не поворачивая головы и не издав ни звука, — вывели, поддерживая, и это тоже было проделано с такой отработанностью, будто входило в церемониал.

Гофмаршал назвал последнюю фамилию и закрыл список.

И вот тут наступала та минута, ради которой я не спал ночь.

Я сделал полшага вперёд.

Этого хватило, чтобы зала замолчала. Полтораста человек, из которых ни один не ждал от меня ни единого слова, уже приготовились расходиться.

— Господа, — сказал я. — Два слова.

Голос в высокой зале прозвучал не так, как в комнате, — суше и громче, и я услышал его со стороны, будто говорил кто-то за моим плечом.

— Нынче утром старшие члены нашей семьи предложили мне помощь в делах. Я хочу, чтобы вы все это слышали, потому что дело касается не одной семьи.

Я не смотрел на Владимира Александровича. Я смотрел поверх голов, в тёмный угол над дверью, и говорил как учил вчера над листом.

— Я благодарю моих дядей. В такие дни родные рядом — это много, и я этого не забуду.

Пауза.

— И я объявляю перед всем двором, который вчера принёс мне присягу: дела Империи буду вести сам. Доклады министров стану принимать лично и лично же решать. Совет старших членов фамилии соберу тогда, когда сочту нужным, и по тому делу, по какому сочту нужным. Это не отказ от помощи. Это порядок, и порядок будет такой.

Я замолчал.

Тишина держалась долго.

В ней слышно было, как у двери скрипнула половица. Где-то в глубине кто-то сглотнул.

Никто не двинулся.

Всё было сделано правильно. Сказано это было не в комнате, где нас пятеро, а при полутора сотнях свидетелей, уже принесших мне присягу накануне. Возразить теперь означало возразить публично тому, кому вчера целовали крест на верность. Такого не делают. Такое даже не обдумывают вслух.

А главное — я ничего не запретил. Я поблагодарил и назвал порядок. Придраться было решительно не к чему, и в этом состояла вся суть.

Я обернулся.

Мать не двигалась совсем. Ни рукой, ни лицом. По этой неподвижности читалось сразу два: она недовольна, что её не предупредили, и довольна тем, что услышала.

Сергей Александрович смотрел в пол.

Алексей Александрович за пару секунд придал лицу выражение человека, который всегда это и имел в виду.