— А я прикрыл… мхом его! Ну и говорю: «Сюда садись!» Он и сел… ха-ха-ха! — закончил он рассказывать очередную историю, в этот раз про муравьёв и обмазанный мёдом зад приятельских штанов. — Ох и кричал он! В большую реку кинулся!

— Кай-Хак, что же с соколами случилось? — наконец спросил я, и вся весёлость развеялась.

— Да, случилось… — покачал он головой с уже мутными, полуприкрытыми глазёнками. — Така, иди, принеси ещё пожрать.

Она молча поднялась и отправилась к выходу, только мельком глянув на меня.

— Ах… встретились мы с Красными Крыльями у Белой скалы. Помнишь же её?

— Да, помню, — ответил я, совершенно не помня ничего подобного. Но она уже мелькала в рассказанных историях, из которых я мог сделать вывод, что там соколы собираются так же, как волки у Древа.

— Дакс-Хай у них Большим Крылом был, они табун заприметили. Шёл он на луга. Дело весной было. А тропа его пролегала в аккурат мимо нашей зимней стоянки. Там повыше две скалы есть — говорят, река между ними текла давно. Узко там, но подниматься удобно. Там зверь ходить любит.

Да, такое место идеально подходило для засады. Да ещё и недалеко от стоянки — это же подарок.

— Да такой табун! — воскликнул он. — Что я в жизнь не видел! Мяса и шкур на десяток стай хватило бы!

— Хорошая добыча, — буркнул Белк, явно раздражённый тем, что я не поделился брагой, и что всем так весело, а ему — не особо.

— Вот два Крыла и полетели вместе! Сами ни они, ни мы бы столько туш не осилили. Точно гиены всякие приползли бы да за ноги кусали. А стоянка рядом. Нам такое не надо было, — он иной раз путался, заговаривался, прерывался. — Женщин своих охотно взяли, тех, что постарше да покрепче. И я жён прихватил, мне тогда на пару зим больше твоего было. Только Таку мне даровали. Шесть зим назад… фу… ха… — он свесил голову и едва не заснул.

— Кай-Хак!

— А! Да! — дёрнулся он. — Хорошая охота была… много зверя взяли. Шкур видимо-невидимо было. Вся тропа меж скал была в рогах и копытах.

— На вас напали? — спросил Белк.

— Напали? Если только Чёрный дух напал… — прошипел он, потупив взгляд в сторону очага.

— Какой дух? — подталкивал я.

— Не знаю, не видел я таких духов раньше. Всякое видал, и большие охотники тоже. Но такого… никогда.

— Расскажи, — давил я.

— А! — он поднял на меня глаза, брови опустились, он прищурился. — Ты кто такой⁈ — он вдруг потянулся к ножу.

Белк среагировал в тот же миг, дёрнув рукой к рукояти своего. А Кай-Хак рухнул на пол, даже не сумев ухватить нож.

— Ты как? — спросил я, но тому уже было всё равно. Он уснул и явно не собирался просыпаться.

«Вот же! Перестарался, надо было раньше спрашивать!» — ругнулся я про себя.

— Что с ним сталось? — заволновался Белк. — Мы его не трогали! А если они!.. — сразу заподозрил он неладное.

— Не волнуйся, — сказал я так расслабленно и буднично, что аж сам подивился. — Они точно видали такое. Поспит, и всё будет нормально. Голова немного поболит только.

— Ты откуда знаешь, Ив?

Я глянул на него, улыбнулся.

— Духи рассказали. Пошли наверх. Хватит тут.

Я постарался подняться и едва не упал, но Белк успел подхватить меня под руку.

Возвращение я едва помнил. С нами пошло несколько мужчин… охотники. Така была. Она рассказывала что-то… а потом я оказался в шалаше. Уна волновалась, что-то бухтела под ухо. Я, вроде, даже успел провести лекцию о пагубном влиянии алкоголя на неадаптированные организмы и рассказать об эволюционной «сигнальной» теории.

И закрыл глаза.

Я тащу волокуши. Ноги увязают в снегу, каждый шаг — пытка. Мёртвый белый олень лежит на жердях, его шкура залита кровью. Ремни врезаются в ладони, но я всё равно иду дальше.

Узнаю этот склон, эти корявые лиственницы и тропу. Я видел их когда-то, Ив видел.

Внезапно появляется пещера — чёрный провал в знакомой скале. Моя стоянка. Здесь мы оставили детей, стариков, девушек, когда отправились на Большую охоту. Отправились за большим табуном. Тут остался и вождь — он поранил ногу на охоте, не мог идти с нами. Нас повёл его сын — Кай-Хак.

Я помню, как вождь махнул ему рукой, улыбнулся.

И тут такая тишина.

Такой тишины не бывает. Тут остались дети. Но я не слышу смеха или плача. Не слышу голосов. Очаги у входа давно потухли — зола белая, мёртвая, её не ворошили уже давно.

А потом я вижу её.

Она сидит у входа, облокотилась спиной о скальную стену. Молодая, когда-то красивая. Девушка. Обнажена по пояс. Гляжу на одежду — юбка из мягкой кожи, бахрома, и по низу нашиты перья. Много перьев. Соколиные, куропачьи… Она украшена ими как для великого праздника. Как будто готовилась к чему-то. Встречала.

Я делаю шаг — и ощущаю этот запах. Жуткий гнилостный аромат. Зловоние трупов. Смерти. Он идёт из пещеры. Я зажимаю нос рукавом, но он всё равно лезет внутрь, оседает на языке, на нёбе.

Я смотрю на девушку. Вблизи она уже не кажется красивой. Тёмные струпья покрывают её грудь, плечи, шею. Кожа расчёсана до крови — длинные полосы, свежие и старые, одни зажили коркой, другие всё ещё сочатся. Кровь запеклась на щеках, губах и подбородке — кровь текла изнутри. Глаза выкачены, белки налиты красным, лицо искажено в гримасе боли и ужаса.

Она смотрит на меня.

И я знаю, что это за дух.

— ХА! ХА-А! — резко вздрагиваю, весь покрытый холодным потом.

Смотрю вокруг, вижу просыпающуюся Уну. Следом ощущаю, как голова начинает кружиться, будто над ней кружит вертолёт. Виски сдавливает.

— Ив, ты как себя чувствуешь? — спросила она, привстав.

А я почему-то сказал совсем не то, что нужно было: — Сибирская язва. Это была она…

Невольно мои глаза устремились к пологу шалаша. Рядом с ним я увидел красиво раскрашенный охрой мех.

— Я принёс это от соколов?

— Да, ты сказал, что это живая вода.

— Ха… — резко выдохнул я. — Нужно собрать всех! Соколы опасны!

— Хо-у… — болезненно протянул я, прижимая к головушке мех с ледяной водой. — Худо мне… ох…

— Я могу помочь? — спросила Уна, поглаживая меня по спине.

— Нет, — покачал я головой. — Нужно поесть чего-нибудь жирненького да пожиже. Пойдём к костру… Ветер, костёр! — бросил я волчонку, сидящему в уголке и грызущему толстую кость.

Тот встрепенулся, ухватил её и рванул на выход, спеша к костру. Удивительно, но он весьма быстро изучал команды. И был куда покладистее, чем следовало волку. Это наводило на некоторые занятные мысли. Но думать сейчас я совершенно не хотел.

Ощущение было такое, словно я вчера употребил несколько бутылей агдамского портвейна, а не десяток глоточков браги. Оно и неудивительно: нужных ферментов у кроманьонцев нет, как и мало-мальской толерантности к алкоголю. Дело ещё усугубляло то, что я большую часть ночи не спал, как только осознал, в насколько опасной ситуации находилась община.

«Но Белк не беспокоил, значит, всё было спокойно», — думал я, шагая к главному очагу, где уже собрались остальные.

День уже разгорался, варился обед по старой традиции — в яме со шкурами. Не хотел я, чтобы соколы видели наши горшки. Вообще, чтобы ничего не видели.

Ночью, как только я проснулся от того кошмара, я собрал всех. Распределил караул, сжёг одежду, что была на нас в гостях у соколов, заставил вымыться Белка, и сам тоже вымылся. И всё это будучи в едва адекватном состоянии. Но даже если риск принести с собой споры сибирской язвы был минимальным, оно того стоило. Эти бактерии способны переходить в состояние спор, тогда они становятся невероятно устойчивыми к внешнему воздействию. Способны десятилетиями таиться в почве, бродить с людьми, прячась в шерсти шкур, ждать благоприятного часа. Самое страшное, что уничтожить их наверняка чрезвычайно сложно.

И мне оставалось надеяться, что нам повезло.

— Ив… а почему ты вчера так… — нерешительно начала Уна.