И теперь они не шли с ним. Только женщины, что не увидят тех лиц. И дети их больше не увидят. Никогда.

— Нет, — прошептал он. — Нет.

Сзади кто-то сказал:

— Что?

Такра резко обернулся.

Женщина с вязанкой хвороста смотрела на него.

— Ничего, — прорычал он.

Она пожала плечами и пошла дальше.

Вот опять! Будто ничего они не задумали! Словно не желали убить его!

— Вы меня не обманете, — рычал он ей вслед.

А может, ему и впрямь показалось?

Новая ночь была хуже прежних.

Такра сидел у задней стенки, сжимая кинжал обеими руками. Глаза слипались. Голова падала на грудь, но он снова и снова вскидывался, моргал, облизывал сухие губы.

Уголь в чаше почти умер. Темнота густела. Полог казался ему пастью, готовой вот-вот раскрыться и заглотить его целиком.

— Не спать, — шептал Такра. — Не спать. Филин видит ночью. Филин не спит ночью.

Но Филин был стар. А человек внутри Филина был ещё старше.

Голова снова клюнула.

— Ха! Ах! — раскрыл он глаза.

Он очнулся, когда кинжал едва не выпал из рук.

Прислушался — снаружи было тихо.

«Не придут. Не сегодня», — подумал он.

Наверное, он не мог подумать о чём-то ином. Ему так хотелось спать. Он готов был даже поверить в то, что не было никакого Ива, не вёл он никого. Все живы. Он может спокойно спать.

И он закрыл глаза всего на миг.

Лишь на сраный миг.

И провалился.

Сон был мутный, тяжёлый. Ему снились плато, крики мужчин, жёлтые волчьи глаза в темноте. Снился Ив. Не человек уже, а странный волк с серой шерстью и с лицом старика. Он стоял на скале и смотрел сверху вниз. На его волчьей спине расправились серые крылья, а на голове красовались ветвистые оленьи рога.

— А-а-а-ах! — разнёсся крик, истошный, женский.

Такра распахнул глаза.

— Ха! — выдохнул он.

Крик был настоящий, вовсе не сон! И он был недалеко!

Он даже не успел понять, где находился. Только увидел, как полог взметнулся внутрь, как в шалаш ворвалась тёмная фигура, как двинулось каменное лезвие.

Женщина летела на него с рёвом:

— Ха-а-а! Филин!

Такра дёрнулся, вскинул руку. Всё произошло само. Её нож двинулся к нему, он ухватил его рукой и дёрнул, обломив. А его кинжал, в другой руке, пошёл вперёд, снизу вверх. Он почувствовал, как лезвие вошло во что-то мягкое и горячее. Женщина захлебнулась криком. Её лицо оказалось совсем близко. Открытый рот. Зубы. И челюсть, за подбородком которой торчала рукоять.

— Ха-я-а! — Такра заорал и толкнул её всем телом.

Она завалилась набок, ударилась о жердь, заскребла ногами по земле.

И тут раздался шум снаружи.

— Напали! Копья! — кричал кто-то.

И тогда над стоянкой прокатилось:

— Ау-у-у-у!

Волчий вой. Но звучал он из человеческой глотки.

Я тут же сорвался с места и бросился к Уне. Ранд, Канк и Ветер ринулись за мной через пробуждающийся лагерь, который, вопреки утру, казался неестественно тихим.

— Кон, что за змей? Ты видел? — спросил я у мальчугана на ходу, не сбавляя шага. Тот едва поспевал за нами, ловя ртом воздух.

— Живот болит сильно! Но не изрыгают из себя! Жрёт нутро! — задыхаясь, выкрикивал мальчишка. Он много времени проводил с Уной, учился у неё, и я знал, что врать или преувеличивать он не станет.

«Боль в животе… Дизентерия? Может, ротавирус? — сразу предположил я. Это первое, что приходило на ум, самое простое и привычное. — Нет… почему тогда нет рвоты? Да и мы же кипятим воду.» — мысль обожгла тревогой, и я забеспокоился сильнее.

— Змей тронул только соколов? — спросил я, вглядываясь в лицо Кона.

— Да! — чётко и ясно ответил мальчик.

И внутри меня вмиг всё похолодело. Я почти взмолился, чтобы это оказалась дизентерия. Такие симптомы вполне могли свидетельствовать о кишечной форме сибирской язвы. Но она возможна только при поедании заражённого мяса, и необходимо огромное количество спор — маловероятно. К тому же вегетативная форма легко убивается, мы с лихвой прогревали всю еду. И то, что нет рвоты… странно. Слишком странно.

— Жидкое дерьмо исходит? — спросил я.

Мальчик замотал головой.

И диареи нет? Что за чушь⁈

— Быстрее! — бросил я и прибавил шагу, почти переходя на бег.

Шалаш Уны для травничества располагался на другой стороне стоянки, немного в отдалении от других построек. Эта изоляция была необходима и для больных, и для здоровых — чтобы болезнь не перекинулась на остальных. В нескольких метрах вокруг были установлены столбики — за них без позволения Уны обычно заходить было нельзя. Я довольно детально объяснил ей зачем это, и был весьма убедителен с остальными.

— Останьтесь тут! Только ты, Кон, идём! — приказал я на подходе, и голос мой прозвучал жёстче, чем я намеревался.

Конический шалаш возвышался в круге из кольев, рядом располагался навес, стойка для сушки трав, очаг для кипячения воды и варки отваров. На нём как раз расположился самый большой из горшков, и я чуял крепкий аромат хвои — Уна уже заваривала что-то.

Вокруг, трясясь, с бледными лицами, окружили шалаш соколы. Тут были все, на первый взгляд. Хотя… Шикта не было.

— Ветер! Домой! — дал я команду волчонку, и тот нехотя, с явной неохотой, отправился к шалашу. — Канк, найди Белка и Шинта! Узнай, как они! Ранд, собери всех у большого костра! Если кто болен — сюда!

Я выудил из-за пазухи мешочек «первой помощи». У каждого такой всегда должен был быть с собой. Из него вытащил замшу и сфагнум, смял мох замшей и закрыл рукой нос и рот. Кон и без моей команды поднял кусок шкуры вокруг шеи, натянув под самые глаза — сообразительный мальчишка.

— Тан-Ор-Ах, — с трудом произнесла Хара, когда я прошёл вперёд, и голос её дрожал. — Змей! Соколов пожрал! Это Филин нагнал! — она едва не плакала, глаза широко раскрыты — зрачки расширены и полны ужаса, словно она уже смерилась.

— Мы уже били Змея, побьём ещё раз, — сказал я, кивнув, и прошёл к шалашу, оглядывая остальных.

Но чем сильнее я вглядывался в их лица, тем страшнее мне становилось. Я быстро осознал, что скорее всего это не ротавирус, не дизентерия. Их лица были бледны, с серым оттенком. Я видел, как их покрывал липкий пот, как дрожали руки и губы.

— Эй! Гляди на меня! — дёрнул я за руку одну из женщин.

— А! Кто ты? Что⁈ — она смотрела на меня туманными глазами, с трудом способная сосредоточиться, зрачки плавали, не находя точки опоры. — ТЫ! ВОЛК! — она попыталась вырваться, но сил у неё не хватило, рука безвольно упала.

Я выпустил её руку, и она рухнула на землю и тут же отползла, словно я был страшнее самой болезни. Глянул на других и сразу приметил иные симптомы: несколько женщин сидели под навесом, опираясь спиной о жерди, а головы их качались как у болванчика на пружине — будто кто-то невидимый стукал по головёшкам и те качались из стороны в сторону. Безногий сидел перед ними на корточках и пытался говорить:

— Смотри на меня… на меня, — просил он, и в голосе его звучала мольба.

Но им едва удавалось контролировать, куда глядеть.

— Я не могу…! Глаза! — отвечала женщина. Её голос был гнусавым, речь невнятной, словно язык распух и не слушался.

Моё сердце неосознанно ускорило бой, по хребту проскреблись мурашки — ледяные, колючие. Я влетел в шалаш.

— Ив! — воскликнула Уна, и в голосе её звучало облегчение, смешанное с отчаянием.

Перед ней на шкуре сидела Така, она была обнажена по пояс. И увидев меня, едва не заплакала — по её щеке скатилась слеза, которую она даже не заметила. Я припал к ней, натянул шкуру на плечи.

— Смотри на меня! В глаза! — потребовал я, вглядываясь в её зрачки.

— А? Что? — не поняла Така, но всё же смотрела чётко, не клюя головой, и это было добрым знаком.

— Отлично! Уна, дай горшок! Пустой! — мотнул я рукой.

Она без вопросов перевернула один из керамических сосудов в углу, что-то рассыпалось по земле, но горшок был у меня в руках.