Сириец Малх, от которого ввиду слабосилия и возвышенного образа мыслей в драке толку не было, тоже занялся делом. Марк так и не вернул ему свиток Овидия, но за это подкидывал хлеба и дал работу. Умелый резчик из Галлии вырезал на буковой доске «Отче наш», и теперь книжник, почти не дыша, наносил на нее замешенные на саже чернила. Марк бредил этой затеей, а кто такой обычный торговец, если сам рекс Субуры просит его заняться чем-нибудь. Делать-то все равно нечего.

— Ну, господи, благослови! — выдохнул Малх и приложил доску к листу папируса и сильно придавил.

— Дерьмо, — спокойно сказал резчик. — Я тебе говорил, не получится ничего. Папирус твой — трава переплетенная. Не бывать на ней хорошему оттиску.

— Да я сам знаю, — протянул Малх, уныло разглядывая мешанину чернильных пятен.

Святая молитва представляла собой рисунок из клякс, где не то что понятных слов, ни одной буквы целой не было. Они сразу догадались, что не выйдет ничего. Надо теперь Марку показать, а то он все не верит.

— Что, бедолага? — сочувственно посмотрел на него резчик. — Снова пойдешь старые обноски варить?

— Пойду, — горестно вздохнул Малх. — Что мне еще остается? Лавка-то закрыта, а Марк кормит.

Сириец тоскливо посмотрел в угол, где горой лежали вонючие льняные тряпки, рваные сети, размочаленные веревки и дырявые паруса, купленные за бесценок в Эмпориуме. Он взял нож с тремя лезвиями и сел около колоды. Он должен искрошить всю эту кучу на мелкие кусочки, а потом разварить в щелоке и перетереть в ступе. Малх не против. Книжник — это не книга. Он хочет есть каждый день. А его лавка закрыта.

— Ну, господи, благослови, — уныло пробормотал Малх, разрезая ножом старую сеть.

— Я понял, чего не хватало, — Крисп с победным видом поставил тарелку с пастой на стол. — Помнишь наш разговор? Ты еще про перец сказал.

— Помню, — кивнул Марк, наматывая на вилку макаронное изделие собственного имени. — Ты что в соус добавил?

— Толченый орех, — заговорщицким шепотом сказал копо, наклонившись к самому его уху. — Только ты не говори никому!

— Проклятье! Точно! — прошамкал Марк. — Толченого ореха в песто не хватало. То-то я мыслю, пустоват… Молодец, старина!

— А ты думал, — гордо отвернулся кабатчик. — Феодор, чего мнешься? Один хозяин.

Понемногу термополий на Спуске превратился в переговорную. Марк большую часть времени проводил здесь, беседуя с людьми. Завтрак порой переходил в обед, а обед в ужин. Как сегодня. Парень начал замечать, как оплывает жилистое еще недавно тело и покрывается робким слоем жирка. Почетно по нынешней жизни, но Марку это категорически не нравилось.

— Хозяин, — старший пекарь смущенно уселся за стол. — Тут такое дело… Люди муку хотят покупать. Не хлеб… Сами марциану сушат теперь. Говорят, так дешевле выходит. Чего делать-то?

— Продавать, — пожал плечами Марк. — Что же еще? Мы не продадим, другие продадут. Сколько таких, кто сам варить захочет? Тарелка марцианы без соуса пять медяков стоит.

— Я предлагаю на муку цену подороже поставить, — посоветовал пекарь. — Тогда смысла не будет самому варить. Сможешь в коллегии договориться?

— Смогу, — кивнул Марк. — Пока префектура до этого не додумалась, коллегия всех заставит единую цену держать. Сделаем так, что пекарям будет выгодно муку продавать.

Феодор ушел, и Марк снова взялся за вилку. Недолгое одиночество было прервано появлением заклятых врагов: Севера и Феликса. Их вызвали, и они явились, злобно зыркая друг на друга. Марк махнул рукой, и оба плюхнулись за стол.

— Наливайте себе сами, — сказал он, и Север плеснул в кубок. Феликс скривил губы и пить не стал.

— Давай я тебе налью, — сказал Марк, и сын убитого Аники взял кубок. Он не выпил ни капли.

— Послушайте меня внимательно, — сказал Марк. — Ты, Феликс, повел себя достойно. Как и положено тому, кто живет в Субуре. Я скорблю по твоему отцу, и новой крови не потерплю. Аника знал, к чему приведут его слова. И ты тоже это знал. Не Север, так другой бросил бы в него камень. Это его судьба. На Севера тяжелую епитимью наложили. Он день и ночь молится за упокой души твоего отца.

— Отец умер, а его убийца жив, — угрюмо возразил Феликс.

— Все в руке господа нашего, — парировал Марк. — Твой почтенный отец прожил столько, сколько попустил ему бог. Наверное, он мог бы прожить дольше, если бы необдуманные слова не покинули его рта. Но я не об этом!

— А о чем? — насупился Феликс.

— О тебе! — ткнул в него пальцем Марк. — Горе застит тебе глаза, Феликс, и ты не видишь главного. Совсем скоро и ты, и твои братья, и ваши дети останетесь без заработка. Никто не станет покупать хлеб у схизматиков, с которыми дрался.

— Да что ты такое говоришь, Марк? — Феликс побледнел. — А коллегия как же…

— Коллегия даст тебе урок, — жестко ответил Марк. — Но с императорского зерна не заработать. Ты это не хуже меня знаешь. Ты живешь с соседей, а они к Пуденцию ходят. Если не будет там и тебя, соседи уйдут к другому пекарю, а твой хлеб засохнет.

— Да как же! — повторил Феликс. — Жили ведь рядом сколько лет. За что ты так с нами?

— Не я, — покачал головой Марк. — Люди сами сделают выбор. Или уходите из Субуры туда, где много новациан, или примите истинный завет. Здесь вам не жить. Я тебе тайну открою. И пяти лет не пройдет, как ни одной церкви у схизматиков не останется. Ни у вас, ни у пелагиан. Все закроют. А тех, кто к причастию в праведные храмы не ходит, обложат таким налогом, что взвоете. Ни зерна не увидишь, ни хороших продаж.

— К иудеям лучше пойду, чем к кафоликам, — выдавил из себя Феликс.

— А пекарню с собой заберешь? — сочувственно посмотрел на него Марк. — Давай, я ее выкуплю. Построишь на эти деньги другую. Только сначала с Маронием поговори, нужен ли ему еще один пекарь.

— Вот как ты дела ведешь, Марк? — пекарь поднялся, оставив на столе нетронутый кубок с вином. — Руки выкручиваешь? Я слышал, термополий на Длинной наполовину твоим стал. И на Патрициев тоже. Не дозволяешь людям лавки открывать. Да кто ты такой? Все под себя в Субуре забрать хочешь? Мало тебе?

— Эти люди сами ко мне пришли, — жестко ответил Марк. — Я им защиту дал, хороший товар и честную цену за долю. Они меньше зарабатывать не стали, поверь.

— Да понятно, — усмехнулся Феликс. — Нет у тебя справедливости. Всегда своего пса защитишь, даже если он детей на обед есть начнет.

— Ты готов прилюдно помириться с Севером? — спросил Марк.

— Нет, — отрезал Феликс и пошел к двери. — И на него, и на тебя управу найду!

— Я тебя не отпускал! — рявкнул Марк. — Сел на место! Ты выйдешь отсюда или с миром, или в саване! Сиди и слушай, Феликс! Ты повел себя в префектуре, как должно. И за это я тебе благодарен. Мое решение таково: ты уходишь из Субуры в Заречье. Твои братья уходят туда же. Поговори со своими единоверцами-новацианами. Убеди их уйти добром, иначе я выселю их отсюда силой. У меня приказ префекта: не допустить новой крови. Ему на вас плевать, поверь. В Транстибериме большая община ваших, живите с ними. Твоя пекарня отойдет Урсу, а ты заберешь его пекарню. Там дрянная печь, но в возмещение за кровь отца вам построят новую. Такую, как у меня. Она не будет стоить тебе ни нуммия.

— Как у тебя? Здесь? — пекарь проглотил слюну и робко попросил. — Дозволь взглянуть, Марк. Слышал только.

Феликс вернулся через четверть часа и сел за стол с самым задумчивым видом. Он взял кубок, сделал глоток, а за ним еще один, и еще…

— Я согласен, — заявил пекарь. — Я поговорю с братьями. Мы примем твою плату и замиримся с Севером. Но Заречье еще хуже, чем Субура.

— Я познакомлю тебя с нужными людьми, — уверил его Марк. — Тамошняя рвань будет за стадий раскланиваться с тобой.

— Мир, — сказал, наконец, Феликс. — Готовь сделку, Марк. Мы уйдем из Субуры. Нам больше нечего здесь делать. Мы не примем завет с кафоликами.

— Новую печь ему! Зубы ему выбить, а не новую печь, — угрюмо засопел Север, когда Феликс ушел. Марк притворно замахнулся.