— Я этого не видел, господин.

— Но ты знаешь!

— Я этого не видел, господин. Я не могу повторять слухи перед лицом сиятельного префекта.

— Вы напали на воинов!

— У меня есть список женщин, которых пытались изнасиловать. И жалобы лавочников, у которых отняли товар. Мы защищались, господин.

— Тебя возьмут на пытку, пекарь. Тебя будут бичевать, и ты признаешься во всем.

— Мне не в чем признаваться, господин. Я не делал ничего плохого. Я всего лишь защищал свой дом и семью. Я пеку хлеб для диаконий. Его бы разграбили. Мы не могли этого допустить. Это зерно — имущество церкви.

— Какой упрямый негодяй, — громко удивился префект. — Ведите следующего!

— Как тебя зовут? — нотарий занес стило над папирусом.

— Север, господин. Своего отца не знаю.

— Каков твой род занятий?

— Я учитель. Учу детей грамоте и Закону божьему. Наставляю в вере по мере своих скромных сил. Преподаю счет.

— Ты командовал бандой?

— Я защищал улицу, на которой живу.

— Вы ранили многих!

— Но не убили! Мы могли, но не стали, господин. Грех проливать напрасную кровь.

— А пекарь Аника? Как он умер?

— В него попал камень, господин. Камни иногда летят, когда поносят святого епископа. Мы почитаем блаженнейшего Бонифация.

— Ты убил Анику!

— Он убил себя сам, когда пригрозил Геенной епископу Рима. Господь карает грешников руками праведных. На мне нет вины. Я не признаю ее.

— Следующий!

— Твое имя и род занятий?

— Феликс, сын Аники. Пекарь.

— Зачем ты пришел на улицу Длинная в день мятежа?

— Я живу в Субуре, господин. Я шел домой.

— Почему ты шел с целой толпой?

— Нам было по пути, господин.

— Как погиб твой отец?

— Он произнес необдуманные слова. В него попал камень, господин.

— Кто его убил? Север?

— Нет! Камень прилетел из толпы.

— Что делал пекарь Марк в тот день?

— Он пытался остановить людей. Он призывал к миру.

— Следующий!

Петроний Максим оглядел собравшихся вокруг писцов, словно ища поддержки. Он колебался, взвешивая все за и против. Допрос превратился в какое-то посмешище. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Никто ничего не хотел рассказывать властям. Наконец, молчание затянулось, и префект посмотрел на викария.

— Что скажешь, Альбин?

— Это Субура, светлейший, — развел руками викарий. — Они ничего нам не скажут. У них есть правило: что произошло в Субуре, остается в Субуре. Этот Феликс, у которого убили отца, скорее зарежет обидчика, но не станет доносить.

— А этот пекарь, что о нем скажешь? Он скользкий, как угорь.

— Марк со Спуска — большая заноза, господин, — почтительно произнес заместитель. — Я его хорошо помню. Он не мог поделить пекарню с компаньоном и позвал бандитов из Заречья. На его руках немало крови, но он убивает всякую рвань. Недавно в Субуре вырезали банду охотников за рабами, да так лихо, что даже тел не нашли.

— Он опасен? — поднял бровь префект.

— Скорее, слишком влиятелен, господин, — поморщился викарий. — Я приказал проследить, кто будет встречать его на пороге префектуры. Там увидели нескольких священников, уважаемого аргентария, явного бандита, архонта иудеев со свитой, адвоката семьи Меммиев и целую толпу людей из Субуры. Его и Севера чуть ли не на руках домой понесли. В Субуре его раньше называли старшим. Теперь называют рексом, как варварского вождя.

— Он же мальчишка! — не выдержал префект.

— Он весьма ловок в делах, господин, — пояснил викарий. — Марциану, это новое блюдо бедноты, придумал Марк со Спуска.

— И что ты предлагаешь? — префект постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Обвинить его и изгнать из города?

— Я боюсь, это вызовет ненужные сложности, господин, — ответил викарий. — Ему благоволит сам епископ Бонифаций. Да и в Субуре при нем, положа руку на сердце, стало куда спокойней. Если его изгнать, чернь возмутится. Могут императору прошение подать. А этот Марк еще и прокуратор капуанских Меммиев. Они могут через свою родню сделать так, что это прошение увидят. К чему нам это?

— Тогда пусть служит нам, — Петроний Максим стукнул по подлокотнику. — В Субуре не работает половина мастерских. Ее чернь буйствует у хлебных складов. Туда до сих пор не впускают чужаков, через ее улицы не идут грузы. Возчики были у меня сегодня утром. Они молят о помощи. Пусть этот Марк угомонит плебс, если уж он так ловок в делах.

— Мудрость господина безгранична, — склонил голову викарий. — Я и сам хотел это предложить. Во времена моего отца обременяли влиятельных горожан. И мы вправе обременить повинностями любого. Если этот Марк так хорош, пусть принесет пользу. Если у него получится, мы ничего не теряем. Если он не справится, мы забудем о нем навсегда. А убитый пекарь и полсотни мертвых оборванцев… Да упокой господь их души. Бог дал, бог взял.

— Ты хочешь дать ему должность? — нахмурился префект. — Мне не нравится эта мысль.

— Ну что вы, господин, — угодливо хихикнул Альбин. — Мы дадим ему мандат и iussum praefectorium, официальное поручение префекта. Он не сможет от него отказаться. Оно будет возложено на него, как государственная повинность (1).

Марк стоял в знакомом кабинете. Стоял, потому что присесть ему никто не предложил. Он уже знал, что обвинение спустят на тормозах. Из Латеранского дворца передали. А раз так, с ним будут договариваться, по возможности представив это как величайшее одолжение.

— Пекарь Марк, — викарий не обманул ожиданий, — сиятельный префект Петроний Максим решил оказать тебе милость. Ты исправишь те злодеяния, которые совершил…

— Господин ошибается, — перебил его Марк. — Я не совершал злодеяний. Я их предотвращал. Законы августов позволяют гражданам защищать мечом свою жизнь и достояние.

— Ты хочешь поспорить об этом, пекарь? — глаза викария блеснули нехорошим огнем. — Тебе поручено общественное дело. Ты не можешь от него отказаться.

— Я просто вношу ясность, господин, — спокойно ответил Марк. — Я готов послужить городу, если ему нужна моя служба. Но господин мог забыть. Я пекарь. Я несу повинность по выпечке хлеба. Это занимает весь день.

— Э-э-э… — викарий растерялся. — Ты получишь временное освобождение от повинности. Скажем, на месяц…

— И что я должен сделать за этот месяц? — поинтересовался Марк.

— Ты должен угомонить чернь, — ответил викарий. — Пусть вернутся в свои дома. Пусть снова выйдут на работы. Пусть разберут завалы на улицах и восстановят торговлю. Вы должны разоружиться и распустить свои отряды.

— Что я за это получу? — спросил Марк.

— Прощение, — презрительно посмотрел на него викарий. — Мы забудем про то, что случилось на ваших улицах.

— Боюсь, не справлюсь, господин, — развел руками Марк. — Вы принимаете меня за кого-то значительного, но я не таков. Я всего лишь пекарь.

— Ты хочешь отведать плетей?

— А вы хотите получить новый бунт? — парировал Марк. — Вам нужна спокойная Субура. Я считаю, это кое-чего стоит. Немного, господин. Я не попрошу ничего, что вас обременит.

— Говори, — нехотя кивнул Альбин.

— Освобождение, — сказал Марк. — Для меня и моего отца. Освобождение от повинностей коллегии навечно. Городу это не будут стоить ничего. У моей семьи нет пекарни, которая входит в аннону. Я останусь пекарем, но буду печь для церкви. Этот бунт не первый и не последний. Я еще не раз пригожусь.

— Ты просишь очень много, — с каменным лицом ответил викарий. — Это не в моей власти. Закон гласит: человеку, однажды причисленному к corpus pistorum, не должно предоставляться никакой возможности выйти из него каким бы то ни было способом, даже если все пекари согласны.

— Тогда подайте прошение в императорскую канцелярию, — заявил Марк.

— Ты хочешь получить рескрипт? — викарий потер подбородок. — Подать можно, но не могу обещать, что получится. Мы можем указать, что ты и твой отец освобождаетесь от повинности. Но выйти из сословия пекарей вы не сможете. Для этого нужно стать сенатором. Это все?