Но выше начинались совсем другие дома. Склоны холмов укреплены подпорными стенами, и наверх ведут узкие проезды и лестницы. Там построены высокие заборы, за которыми скрывались домусы и окружающие их сады. Марк вздохнул. Когда живешь в сердце Субуры, сложно поверить, что в Риме вообще существует место, где растут деревья.

Здесь, в одной из инсул, и открыл свой термополий Юний, зять Криспа. Марк увидел его издалека, ведь очередь страждущих растянулась на двадцать шагов. В руках у них пустые плошки, а в глазах — смертная тоска. Вдовы, сироты, увечные воины, беженцы… Они получают миску бобов и садятся вдоль стен, вдыхая запах пустой подливы. Копо не разрешает им есть в термополии. Там места только для тех, кто платит.

— А ну, подвинься, голь! — мордатый возчик с острой палкой в руке вошел в термополий. — Чем угостишь, хозяин?

Получатели бесплатной еды сжали в кулаке тессеры и молча посторонились. Они знают свое место в этой жизни. Они будут ждать, сколько нужно. Если придет шумная компания, они пропустят и их. Тому, кто беден, не пристало капризничать.

— Выбирай, почтенный, — послышался угодливый голос кабатчика. — Выбирай! Все свежее! Маркову похлебку желаешь? Сегодня гуннские пирожки из трех сортов мяса. Я тебе дюжину сварю и зеленью сдобрю. Пальчики оближешь!

— А давай! — милостиво кивнул возчик, усаживаясь за каменную столешницу. — А пока вина дай и хлеба.

— Вино кампанское, — предложил Юний. — Возьмите кубок, почтенный. Вот хлеб, теплый еще. Из дома с дельфином только что принесли.

Возчик сел пообедать, Юний сноровисто бросилпельмени в кипящую воду, а его жена продолжила собирать тессеры и шлепать в тарелки беженцев горячие бобы. Марк хорошо знал ее. Баба лет тридцати, поразительно похожая на своего отца. Она тоже вечно недовольна и бурчит, как голодный живот.

— Юний, на два слова! — позвал Марк, и кабатчик выбежал из термополия, угодливо заглядывая в глаза. Он ведь из тех, кого называют примаками. Безродный зять при жене. Его доля — горбатиться за еду на тестя. А тут выпал шанс полноправным хозяином стать. По меркам Рима — немалый шаг наверх. Здесь не слишком уважают тех, кто работает на других.

— Старший, — поклонился он.

— Крисп сказал, тебе вдовы и сироты мешают? Что не так? Ты ведь десятую часть бобов забираешь себе. Много ли ума нужно, чтобы их сварить?

— Людям мешают, старший, — поморщился Юний. — Из-за них считают, что у меня только бедняки и едят.

— Если они в одно время будет приходить? — поинтересовался Марк.

— В полдень! — восторженно пискнул Юний. — В это время пусто у меня. Приличные люди отдыхают. Сделай так, чтобы они в полдень приходили. Бога за тебя молить буду.

— Сделаю, — кивнул Марк. — Я недоволен тобой, Юний.

— Почему, старший? — мордочка копо вытянулась. — Что не так?

— Смотри! — Марк повел рукой по окружающим Спуск холмам. — У тебя вокруг десятки богатых людей. А у них слуги, рабы… Не у всех есть повара, а у кого есть, готовы покупать пироги или те же пельмени. Белый хлеб можешь туда продавать, жареных гусей, перепелов!

— Да они у меня не купят, — несмело сказал Юний, и Марк взорвался:

— А ты попробовал? — заревел он. — Ты к ним сходил? Зайди в каждый дом, поклонись, угости пирогом. Боишься, что тебе откажут? Ты прав. Девять откажут, а десятый потом купит. Под лежачий камень вода не течет, Юний. Деньги нытьем не зарабатываются.

— Понял, старший, — втянул голову в плечи кабатчик и нырнул в жаркую тень термополия.

Марк пошел назад, но успел услышать, как голос Крисповой дочери, напоминающий по приятности инструмент стоматолога, прозудел:

— Переоденься в чистое, олух, и иди, куда сказали. Слышал, что тебе умный человек велел? Он два года назад раков жрал, а теперь ему вся Субура кланяется. Иди, сказала! Я тут сама управлюсь. Вот ведь горе мое…

Марк оказался дома уже через четверть часа. Крисп молча положил перед ним твердую, высушенную в камень лепешку. Она раскатана до прозрачности и слегка пригорела по краям. Обычно лаганум и тракту сушат в тени, а иногда предварительно бланшируют в кипятке для улучшения вкуса.

— Поставь котелок с похлебкой на огонь, — попросил Марк, и Крисп молча налил куриного бульона и с грохотом бросил его на жаровню.

— Вот чего тебе неймется? — проскрипел он. — Горячая еще похлебка. Зачем ее кипятить?

— Затем, — многозначительно ответил Марк, а потом начал ломать лепешку и бросать ее в исходящий пузырьками бульон.

Ну, не макароны, думал Марк, помешивая кусочки теста. Скорее бешбармак… Хотя нет! Там лапша яичная… Кажется, орекьете в Апулии такими кусочками готовят. Нет, тоже не очень похоже… Видов пасты — несметное количество, но о тех, что с дырочками, придется забыть. Нет у меня таких навыков. Знаю только, что для их изготовления бронзовая форма нужна. И что мне с того знания? Я уже мясорубку сделал. Э-эх…

Минут через десять Марк разлил по тарелкам получившееся подобие лапши, а потом пригласил Криспа за свой столик. Кабатчик с недовольным лицом сел, зачерпнул ложкой пахучее варево и начал сосредоточенно жевать. Он ел степенно, как епископ на пиру, и молчал, прислушиваясь к собственным ощущениям. Доев похлебку, он сказал.

— Непривычно, Марк. Как будто не хватает чего-то.

— Перца не хватает, — вздохнул тот. — С перцем совсем другое дело было бы. Но это Субура… Какой еще перец!

— Кажется, вареная тракта и без похлебки пойдет, — несмело сказал Крисп. — Надо только с соусом помудрить.

— Не надо ничего мудрить, — уверил его Марк. — Завтра раскатай лепешек, скрути туго и порежь на тонкие ломти. Что-то вроде вороньего гнезда выйдет. Вот эти гнезда и суши. А еще одну партию просто порежь на тонкие полоски. Высушено должно быть хорошо. Если в них вода останется, заплесневеет быстро.

— Это я смогу утром людишек кормить! — мгновенно понял Крисп. — Тракта долго лежит, если правильно высушить.

— Даже через несколько недель сможешь, — уверил его Марк.

— А соус? — жадно спросил Крисп.

— Тертый базилик, чеснок и оливковое масло, — улыбнулся Марк. — Ну и травки по вкусу. Перетираешь в ступе и заливаешь вареную тракту.

— Ты где такое ел? — подозрительно уставился на него кабатчик. — Марк! Я тебя с рождения знаю. Ты ведь в Субуре вырос. Откуда в твоей голове такие мысли завелись?

— Купец с Востока рассказал, — напустил туману Марк. — Завтра сделай. Пару дней людям будем новое блюдо бесплатно раздавать. Пусть пробуют.

— Бесплатно! — схватился за сердце Крисп. — Да за что им счастье такое?

— Пусть привыкнут, — поднял палец Марк. — И мне горшок с лаганумом приготовь. К отцу Целестину схожу.

Марк шел к Латеранскому дворцу быстрым шагом. У него за спиной корзина разносчика, а в ней — завернутый в старый плащ горшок. Он почти бежал, а потому, когда ворвался в покои архидьякона, едва дышал. Грудь разрывало острой болью, да и печень напоминала о себе немалой тяжестью. Архидьякон Целестин смотрел на парня, медленно наливаясь злостью. К нему не вламывались вот так, но Марк выдохнул.

— Не гневайтесь, господин, — прохрипел он. — Бежал, чтобы успеть. Новую еду для бедных придумал. Отведайте, пока не остыло.

— Да ты в уме? — только и вымолвил архидьякон. — За тобой как будто все эллинские демоны гонятся во главе с Астартой нечестивой. Ты как смеешь без доклада входить?

— Отец секретарь отлучился, — Марк повинно склонил голову. — А мне никак нельзя ждать. Вот!

Он опустил на пол корзину, размотал тряпки и поставил горшок на стол, бесцеремонно отодвинув документы. Он достал вилку, а потом из маленького горшочка полил получившуюся пасту соусом, от которого по комнате разнесся резкий запах чеснока и базилика.

— Это чего такое? — архидьякон подозрительно уставился на горшок. — На вареных червей похоже. Отравить меня решил, негодник?

— Не гневайтесь, святой отец, — Марк размешал соус вилкой, а потом вручил ее священнику.

— Трезубец Нептунов? — нахмурился тот.