— Зато один раз сделал и навсегда, — с надеждой посмотрел на него Марк.

— В моем деле это без надобности, — с сожалением покачал головой сириец. — Я же не знаю, что купят завтра. У меня здесь сотни книг, каждой по два свитка. Как только один продается, я тут же делаю копию. Есть лишь одна книга, которую можно издать так, как ты сказал. Это Библия, да и то не каждый список. Тот, что подготовил Иероним из Стридона (2).

— Я так и думал, — кивнул Марк. — А Одиссея? Илиада?

— Давно не брали, — развел руками торговец. — Стихи Клавдия Клавдиана спрашивают часто. А в последнее время — тексты святых отцов: Василия, Афанасия, Августина… Да вот еще что! Не выйдет у тебя и с библией тоже. Папирус — материал капризный. Если доску в чернилах к нему прижмешь, половина букв смажется.

— Угу, понял. Книгу завтра занесу, — сказал Марк. — Тогда и рассчитаюсь.

— А! — махнул рукой Малх. — Хлеб принеси, и ладно. Я уже месяц не продавал ни одного Овидия.

Марк перешел улицу. Там, напротив, Зоя с превеликим облегчением закрывала лавку. Прим, которого церковь избавила от каторги, сейчас на вечерней службе. Франк и Гунн моют котлы и ножи, а Секунд пересчитывает выручку. Двенадцатилетний мальчишка на редкость вдумчив, осторожен и рассудителен. Он внимательно осматривает каждую монету, шевеля при этом губами.

— Секунд! — позвал Марк.

— Здравствовать тебе, старший, — поднял тот голову. — Сбился!

— Дом с голой бабой знаешь? — спросил Марк. — На первом этаже — попина со шлюхами и медник.

— Знаю, — кивнул мальчишка. — Это в переулке, недалеко от Патрициев. Мы туда ворованную бронзу носим. Там медник ушлый, что хочешь берет. Хоть статую императора Константина вместе с конем притащи. Без разговоров купит, на куски разобьет и переплавит к утру. Только платит мало, жадная сволочь.

— Найди того, кто в этом доме до пожара жил, — попросил Марк. — Тех, кто помнит тот день. Найдешь точно, они по соседним инсулам разбежались. Но только без лишнего шума.

— Когда? — внимательно посмотрел Секунд.

— Сейчас.

— Бога побойся, старший, — испугался мальчишка. — Я туда вечером не сунусь. Меня там продырявят вмиг. И совсем не ножом, если ты вдруг не понял. В том доме лихой народ живет. Завтра утром схожу, когда они спать будут.

— Хорошо, но только с утра, — согласился Марк. — Я должен знать о том пожаре все. Любая мелочь важна.

В этот раз Марка принимали в таблионе, рабочем кабинете домуса. Валерия Евдоксия сидела неподвижно как статуя, с затейливой прической из переплетенных кос и локонов. Три дочери сидели позади, занятые вышивкой, и как бы невзначай поглядывали на гостей. Марк, помимо Виктора, привел с собой еще пятерых.

— Деньги, госпожа, — Марк положил кошель.

Стоявший рядом с креслом хозяйки вольноотпущенник Гай Меммий пересчитал монеты, а потом кивнул.

— Двадцать солидов, госпожа. Все без обмана.

Виктор внимательно прочитал мандат, который сенатор дал своей жене, а потом приложил к расписке свою печать. Приложил ее и Марк, и свидетели. Марк махнул рукой, и посторонние, поклонившись, вышли из дома Валерии Паулины. Вышел и Гай Меммий. Они свое дело сделали. А вот Марк остался. Он гадал, для чего тут сидят дочери. Младшая, наверное, Летиция. Тоже довольно хорошенькая, но ее портят капризно поджатые губы. Почти как у Флоры. Девчонка явно подражает старшей сестре.

Осознание пришло быстро. Да им же просто скучно! Дуреющие от тоскливой жизни девчонки увязались с матерью, которая приехала в Рим по делам семьи. Они разглядывают новых людей, слышат какие-то сплетни, вдыхают незнакомые запахи. Им ведь и это в радость. На отцовской вилле они разговаривают только между собой и со слугами. Марк знал, что гости у них — великая редкость.

— Ты что-то хотел? — величественно подняла бровь Евдоксия.

— Я хотел спросить, госпожа, — откашлялся Марк. — Я кое-что узнал… случайно… Есть ли в вашем окружении человек, который мог бы желать вам зла?

— Почему ты спрашиваешь? — лицо матроны окаменело. — Что именно ты узнал?

— Ваши дома, госпожа, — ответил Марк. — Чем больше я смотрю на это дело, тем меньше верю, что это был случайный пожар. А вчера я узнал такое, что все сомнения отпали. Эти дома не сгорели. Их сожгли.

— А я говорила! — Флора с отвращением отбросила свою работу. — Я же вам говорила! Даже ему это понятно! Никто не хотел меня слушать!

— Это очень серьезное заявление, пекарь, — чуть охрипшим голосом спросила Евдоксия. — У тебя есть доказательства?

— Нет, госпожа, — покачал головой Марк. — Да они мне и не нужны, я не собираюсь никого обвинять. Ваши дома сгорели в одно время, а потом были проданы каким-то случайным людям. Я нашел тех, кто жил доме с голой женщиной на фасаде…

— Это наяда, нимфа источника, — поморщилась Евдоксия.

— Вот, с ней, — кивнул Марк, — с нимфой источника. Пожар довольно быстро потушили. Пострадала крыша и верхний этаж. Остальное уцелело. Вигилы прибежали тушить, да еще и случайные прохожие помогли. Они гуляли ночью по Субуре с топорами и ведрами. Кстати, вас не смутило, что все три инсулярия погибли в огне и не смогли дать показания? Я вижу это так: у вас сначала сожгли один дом, а потом выдали заём под залог остальных двух. Вы израсходовали часть займа, и тогда сгорели последние две инсулы. После этого вас попросили вернуть деньги с процентами, потому что залог больше не обладает должной ценностью. Вы не смогли расплатиться, и дома изъяли. Ведь так все было?

— Да, все было именно так, — мертвым голосом произнесла Евдокия. — Кто посмел так поступить с имуществом сенатора Меммия?

— Мы не в суде, госпожа, — пожал плечами Марк. — Но я точно знаю одного виновного. Этот тот, кто посоветовал вам ростовщика. Тот, кто пришел с предложением, и есть предатель.

— Гай Меммий, — прошептала Евдоксия. — Он устроил тот заём. Сказал, что быстро восстановит дом с дельфином. Нужно всего лишь заложить две оставшиеся инсулы. А они сгорели… Мы не смогли расплатиться. Сенатору пришлось потратиться на зрелища в Капуе… Великие боги… За что он так с нами поступил? Ведь мы были добры с ним!

— Он вольноотпущенник или рожден свободным? — вскользь спросил Марк.

— Он был младенцем, когда его родителей освободили, — с отвращением ответила Евоксия. — Его отец торговал нашим зерном и смог выкупиться.

— А как звали ростовщика, которого привел ваш прокуратор? — на всякий случай уточнил Марк, и по лицу Евдоксии побежала одинокая слезинка.

— Я не знаю! Гай этим занимался… — она едва сдерживала рыдания. — Не знаю даже, есть ли сейчас эти таблицы… У нас их нет точно. Он привез деньги, а потом забрал подписанное с нашей стороны… Сказал, что вернет, когда подпишет у кредитора. Мы и внимания на это не обратили… Деньги ведь были уже у нас. А потом они понадобились для суда. В суде ведь тоже выступал он. Он же прокуратор!

— Негодяй! — Флора металась по таблиону, как тигрица. — Под суд его!

— Доказательств нет, доченька, — скорбно поджала губы Евдоксия. — Все это лишь слова.

— Пусть его на пытку возьмут! — взвизгнула Флора. — Он сделал нас нищими!

— Он свободный человек, госпожа, — поднял голос Марк. — Без должных доказательств его не будут пытать!

— Ты найдешь тех людей, кто сжег! — на перекошенном лице Флоры появилось выражение какой-то безумной надежды. — Пусть пытают их! Мы вернем свое имущество!

— Вы поставите на дыбы весь Рим, но ничего не вернете, благородная госпожа, — расстроил ее Марк. — Зато потом, когда все уляжется, меня найдут с ножом в сердце. Я всего лишь сделал доброе дело. Не заставляйте меня сожалеть об этом. Я не пойду в суд, а если меня туда вызовут, не скажу ни слова. И ни один свидетель не скажет. Все, что произошло в Субуре, остаётся в Субуре. А вам нужно всего лишь осмотрительней выбирать себе слуг. Я, с вашего позволения, пойду.

— Мама! — негромко сказала Сабина, не отрывая глаз от вышивки.

Марк впился в нее взглядом, жадно рассматривая правильный овал лица, нежные губы и небрежно спадающие локоны распущенных волос. В висках застучала кровь, а в голове начало мутиться. Какое благородное достоинство! Именно его не хватало Марку в женщинах Субуры. Среди них тоже попадались красотки, но все они казались ему вульгарными. А он никогда не любил таких женщин.