В этом году в Равенне ожидали новых подарков. Шептались, что Констанций требует средств на войну против узурпатора Максима, который по наущению Нечистого объявил себя императором в Испании. Точнее, в той ее части, что еще подчинялась властям. Никто не называл это налогом. Все называли это добровольным даром. И никто не смел отказаться.

— Славнейший желает получить деньги на месяц раньше, — Гай Меммий, зерноторговец, сидел за столиком в термополии, попивая вино. Он только что обстоятельно изложил проблемы сенаторского семейства, и теперь ждал, что Марк бросится их решать, спотыкаясь и благодаря за честь.

— Все это печально, — ответил Марк. — Но у нас есть договор. Я отдаю двадцать солидов в июльские календы. И отдаю деньги либо самому сенатору, либо тому, кто принесет должным образом заверенный мандат.

— Но тебя просит сам Флавий Меммий Руфин! — округлил глаза торговец.

— Да хоть Сол Инвиктус (1), — хладнокровно ответил Марк. — У нас есть договор.

— Славнейший оказал тебе честь, передав свой дом на весьма выгодных условиях, — зерноторговец повел рукой по сторонам. — И ты извлекаешь из него прибыль.

— А вот это тебя не должно касаться, — все так же спокойно ответил Марк. — Я эти руины для того и купил. И у меня самого столько забот и долгов, что тебе даже не снилось, почтенный Гай. Твое предложение мне неинтересно.

— Это не было предложением… хм-м… — растерялся торговец. — Сенатор считает, что это уже решенный вопрос. Ты не понимаешь, Марк! Деньги нужны совсем скоро. Иначе я потеряю право продавать их зерно, а семейство Меммиев ждет позор.

— Жаль, — Марк со скучающим видом поднялся. — Неплохие вроде бы люди.

— Да что ты себе позволяешь! — возмутился Гай Меммий.

— Двадцать солидов в год, — Марк с усмешкой посмотрел на гостя. — Даже при ставке в третью долю такая щедрость мне будет строить полсолида. Ну и зачем бы мне это?

— Ты хочешь поссориться с сенатором из-за двенадцати силикв? — удивился торговец.

— Я не боюсь поссориться с сенатором из-за двенадцати силикв, — поправил его Марк. — У меня с ним сделка, и я в точности выполняю свои обязательства. Договор не нарушен.

— Зерно дам, — угрюмо засопел торговец. — На этом деньги вернешь. Я крупно ошибся, Марк, когда рассказал тебе о заботах славнейшего. Уступи мне половину. Шесть силикв всего!

— Ни нуммия не уступлю, — отрезал Марк.

— Ну и жадный ты, пекарь, — нахмурился Гай Меммий. — Ты понял, что выхода нет, и выкрутил мне руки. Мне теперь придется из своего кошеля деньги отдать. Сенатор не примет от меня отказа. Для него это унижение.

— Такова жизнь, — усмехнулся Марк. — Только ошибку совершил не ты, Гай. Ошибку совершил твой патрон. Я не его клиент. Я всего лишь его должник, который исправно платит по своим счетам. Понимаешь разницу?

— Госпожа скоро приедет в Рим, — торговец встал, злобно поглядывая на пекаря. — Приготовь деньги, Марк. А я приготовлю зерно сенатора. Прошлогоднее возьмешь?

— Я возьму любое, даже с дохлыми мышами вперемешку, — ответил Марк. — Только цена у него будет соответствующая.

Зерно Гая Меммия Марк пустил в продажу сразу же, но только в виде муки. Так и выгодней, и сложнее проверить. Чай, не зерно продает, а сколько он за помол взял, его дело. Цену он дал приемлемую, зато брал золотом и серебром. Пекари скрипели зубами, но платили. Деваться было некуда. В столице мира лучше с зерном не стало.

— Лета! — спросил он сестру. — К началу июня двадцать золотых соберем?

— Если в епархию попозже денег отнесешь, соберем, — девушка от усердия даже язык высунула, гоняя костяшки счетов. — Сергий заплатит, аренда инсулы, термополий, церковный хлеб, пироги, Зоя, пекарня Децимы… Я у нее пару золотых на месяц попрошу. Она не откажет. В июньские иды отцу-казначею деньги понесешь. Не раньше, брат.

— Середина месяца? — задумался Марк. — Это еще куда ни шло. Все же мы исправно хлеб печем. Думаю, немного потерпит архидьякон.

— А какое за меня приданое дадут? — покраснела вдруг Лета. — Сергий интересуется, в силе наш договор? А то он переживает, что меня ему не отдадут никак. Думает, ты лучше жениха ищешь.

— В силе договор, — кивнул Марк. — Половина пекарни твоя будет, а вторую половину он понемногу выплатит. Будешь уважаемая пекарша.

— Так уж и уважаемая, — поморщилась Лета. — Это мы сейчас вздохнуть смогли. А пару лет назад? Да хуже колонов жили! Не приведи господь!

— Будем понемногу богатеть, сестра, — сказал Марк. — Закон привязал нас к печи, но он не запрещает владеть одной пекарней хоть десяти братьям одновременно. А есть там работа для десятка человек или нет, никому неинтересно. Главное, чтобы повинность исполнялась.

— А сын шлюхи тоже к ремеслу матери прикреплен? — Лета прыснула в кулак.

— Не слышал про такое, — расхохотался Марк. — Но мысль хорошая. Кстати! Где Прим? Я же его в церковь пристроил.

Новая жизнь Приму очень понравилась. Никакого тебе рубленого мяса, никакого жара и запаха топленого сала, которым мать пропиталась насквозь. В обычной жизни он одевался в привычную одежду, но в церкви облачался в белоснежную тунику с длинными рукавами. Голос у него зычный, читал он, если не бегло, то вполне размеренно и внятно, а уж его недобрая слава и вовсе была известна всем. Народ валом валил, чтобы на раскаявшегося грешника поглазеть. В церкви Пуденция прихожане пальцами показывали на мальчишку. Кое-кто даже потрогать норовил, чтобы поймать частичку счастья убийцы, возвещавшего апостольское слово. Евангелие только господин дьякон читать может. Сегодня Прим нес в массы Послание святого Павла к Римлянам.

— Братия: Имейте друг к другу то же чувствование, что и к самим себе; не высоко мудрствуйте, но соглашайтесь со смиренными. Не мудрствуйте в себе; никому не воздавая злом за зло, пекитесь о добром не только пред Богом, но и пред всеми человеками. Если будет возможно, насколько зависит от вас, со всеми людьми имейте мир. Не обороняйте самих себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение; Аз воздам, говорит Господь»

Тут Прим невольно улыбнулся. Мне отмщение, Аз воздам… Он вспомнил Севера. Тот любил это место из Второзакония повторять, когда в драке особенно сильно по морде получал. Поднимался и бил в ответ, пока у грешника дерьмо из ушей течь не начинало. Тут мальчишка вздохнул. Ему теперь драться нельзя. Святой отец заругает.

Он спохватился. Уж больно пауза затянулась.

— Итак, — зачастил он, исправляясь, — если взалкал враг твой, накорми его; если жаждет, питие дай ему: ибо, сие делая, ты соберешь горящие уголья ему на голову. Не будь побежден злом, но побеждай зло добром.

— Получается у него, святой отец? — негромко спросил Марк, стоя в правом нефе.

— Получается, — кивнул пресвитер Филипп. — Он неглуп и на диво грамотен для босяка из Субуры. Пусть служит.

— Спасибо, — благодарно кивнул Марк. — Позаботились о мальчишке. Без отца дети растут. Непутевые все.

— Так это ты о них позаботился, — проницательно посмотрел на него пресвитер. — Что тебе в этой семье? Зачем ты тянешь их за собой? Зоя — блудница, а они — плоды ее греха.

— Они — зерна, святой отец, — возразил Марк. — Я чувствую, что каждый из них даст обильный урожай. Скажите, отец Пирр из титула святого Климента служит еще? Ну, тот, с которым мы в Равенну ходили?

— Служит, — кивнул Филипп. — Куда он денется? Когда думаешь младшую сестру за Прима выдать? Девчонка мне все уши про него прожужжала. Да и он на нее поглядывает.

— Так ему теперь нельзя жениться! — удивился Марк.

— С чего ты взял? — захохотал пресвитер. — Чтецам дозволяется, да и аколитам тоже. Даже многие дьяконы и пресвитеры с женами живут, если до рукоположения брак заключили.

— Вот проклятье! — уныло ругнулся Марк, глядя на Прима, окруженного плотным кольцом почитательниц. Они слушали послание апостолов с приоткрытым ртом. Марк поставил бы солид против нуммия, что в этот момент прихожанки не понимали ни единого слова.