— Глухари будем блокировать Стрельцами. Комнату под избой опечатать, ничего не жечь, не трогать. Фотографии, рапорт, всё по делу — к тебе в личный архив. Информацию передавать только по служебной необходимости. Если у культа есть глаза среди Стрельцов или в Приказах, утечка похоронит всё прежде, чем мы начнём.

Синеус слушал, не перебивая, и коротко кивал на каждом пункте, принимая их как боевой приказ.

— Коршунову я поставлю задачу: свести воедино всё по обезлюдевшим деревням за последние полгода-год. Расширить поиск за наши земли — то же самое могло идти и в соседних княжествах. Найти закономерность: где, в каком ритме, кого выбирают для исчезновения. Будем выяснять, сколько у культа ячеек, кто ими ворочает, на чьи деньги они живут и нет ли ниток к дворянству и купечеству. Объясню ему, что искать, но без древней подоплёки: про то, что этой мрази тысяча лет, Коршунову знать незачем. Само направление бери в личную проработку. Через Стрельцов нужно аккуратно искать дальше спираль и «Каркоза», везде, где всплывут. И ни одной живой душе, даже самым близким, ни намёка. Что культ выжил и что он связан с Возрождёнными, знаем только мы двое.

— А если они вербуют не только крестьян? — Синеус затушил окурок в импровизированной пепельнице. — Если дотянулись до элиты, их люди уже могут сидеть у нас в Боярской думе, в кабинетах чиновников, среди дворян.

Мы оба помолчали, понимая, что это значит.

— Тушишь одно, занимается другое, — сказал я без тени улыбки

— Как в старые недобрые времена, — отозвался брат.

Я собрал снимки в стопку и подвинул ему через стол. Уходя, я не думал ни о будущих победах, ни о том, что нас ждёт впереди. В прошлой жизни я считал, что разделался с этим врагом. Теперь выяснялось, что я всего лишь отложил разговор. Враги, как и долги, имеют скверную привычку возвращаться в самый неподходящий час и непременно с процентами. Что из этого выйдет дальше, покажет время. До нового столкновения ещё надо было дожить, а у меня в тылу горело сразу несколько фронтов.

Галиев поднял машину в чёрное небо над Владимиром и лёг на юго-западный курс. Со мной в в десантный отсек вертолёта втиснулся дополнительный десяток гвардейцев, и забирал я их не для красоты. В Белгороде при Светлане оставалась четвёрка моих людей, а на чужой земле, где вчерашние слуги покойного князя ещё толком не решили, кому теперь служить, четверо — это не охрана, а так, жест доброй воли. Под мерный гул винтов я задремал.

К Белгороду мы подошли в серых предрассветных сумерках. Город лежал внизу нетронутым, спокойным, будто и не он несколько дней назад смотрел в прямом эфире, как чужак убивает их князя. Спокойствие это было обманчивым, как отошедшее от берегов море перед приходом гигантской волны.

За дни, что прошли после казни, местные дворяне не оплакивали Юсупова. Оплакивать его было не за что, да никто и не собирался, увидев свой шанс. Первые рода съезжались в город под любыми предлогами, запирались за тяжёлыми дверями родовых особняков, шептались, прощупывали друг друга и почву под собой. Открытой грызни ещё не было — началось глухое брожение, давление, копившееся, как пар под крышкой. Я наблюдал это со стороны и узнавал ситуацию до мелочи. Такое случалось во все времена, когда грозный правитель умирал, не оставив по-настоящему надёжного наследника.

Картину вакуума я собрал быстро — частично через Коршунова, частично со слов самой Светланы, частично просто своими глазами. Претендентов набралось больше, чем мест.

Пётр, старший сын, по крови первый в очереди. На деле — никто. Отец прилюдно отрёкся от него в эфире, швырнул сквозь стену и назвал гнилой породой; парень пострадал, сломлен и не имеет ни одного союзника. Формально наследник, фактически пустое место, которое самостоятельных шансов не имеет.

Младшие. Алексей-подросток, тот самый, что снимал казнь на магофон, и совсем малые дети. Кровь рода в них есть, но это дети, а за детьми не стоит никто, кто удержал бы за них трон.

Белгородское боярство. Несколько первых родов, и каждый примеряется, не выпал ли шанс самому сесть на резной стульчик. Единого кандидата у них нет, а значит, грызня пойдёт прежде всего между ними.

Князь Дашков из Воронежа. За ним замужем младшая сестра покойного Юсупова, и это давало воронежскому князю законный рычаг — претензию на белгородский престол через жену.

Соседи-хищники — княжества Старый Оскол, Курск, Харьков. Эти в открытую на трон не полезут, а вот отщипнуть кусок в общем хаосе попробуют наверняка.

И Светлана. Вдова. В расчёты бояр она не входила вовсе — жена, тень покойного, отыгранная фигура. В этом презрении пряталась её главная фора, которой никто, кроме меня, пока не видел.

Брожение прорвалось на третий день. Белгородская Боярская дума официально подняла вопрос о выборах новой династии. Юридически зацепка у них была кривой: род Юсуповых не пресёкся, поэтому на это давить было нельзя. Поступили они иначе: вынесли вотум недоверия всему роду. Дескать, после той грязи, что вскрылась на дебатах в прямом эфире на всё Содружество, род себя обесчестил и моральное право на престол утратил.

Грязь эта, по совести, не трогала никого из них. Нечто подобное, пусть и помягче, водилось за доброй половиной собравшихся, и творили они то же самое за закрытыми дверями, не моргнув глазом. Здешнее дворянство карало не грех, а неосторожность: грешить дозволялось всем, попадаться — никому. Весь позор Юсупова сводился к тому, что он забыл задёрнуть занавески. «Род обесчестил себя» было лишь предлогом, тонким и удобным. Аргумент политический, не династический, оттого и спорный, бьющий по эмоциям и картинке для публики, а не по букве закона.

Я находился посреди этого балагана и взвешивал доступные мне ходы, и оба очевидных мне не годились.

Взять Белгород под себя прямо сейчас? Город лежит далеко от моих земель, удержать его мне будет непросто, а главное — это в ту же секунду подтвердит всему миру ярлык «тиран-завоеватель», и подтвердит в самый скверный для меня час, когда стрим с казнью Юсупова ещё крутится по всему Содружеству. Бросить княжество на самотёк? Тогда трон уйдёт к Дашкову или прямо к коалиции моих недругов, и под боком у меня вырастет враждебный плацдарм. Оба пути вели в яму.

Нужен был третий ход.

Решение родилось быстро — не брать трон самому и не ломать желаемые знатью выборы. Провести своего кандидата через ту же самую законную процедуру, которой добивается боярство. Получить союзника в Белгороде и позже ввести это княжество в периметр моих земель в виде вассала. И кандидатом этим была Светлана.

Механику процедуры я знал до последнего винтика — через неё я сам когда-то взошёл на трон во Владимире. Правом выдвинуться обладает любой аристократ. Голосуют главы родов, представители купеческой гильдии с тремя голосами, высший офицерский состав княжеской армии с двумя голосами и представители духовенства, которым полагался один голос. Знал я и то, как такие выборы выигрывают: кампанией, переманиванием умеренных, показом силы и пользы. Знал и как их срывают: подкупом, шантажом, давлением на семьи. Эту игру я уже выигрывал однажды и видел ходы наперёд.

Почему именно выборы, а не сила, я понимал отчётливее всего прочего. Силы у Светланы не было никакой. Белгородская дружина слушалась её очень условно — один раз послушалась под свежим впечатлением от увиденного во дворе, и это была не верность, а оторопь. Моя гвардия на чужой земле — горстка. Ввести сюда армию означало бы своими руками повесить на себя тот самый ярлык завоевателя. Раздавить боярское требование мне было нечем, а будь оно и по силам — Светлана села бы на трон лишь на штыках, нелегитимной узурпаторшей, и разделила бы участь любого, кто берёт власть силой и держит её страхом: однажды её свергли бы собственные люди.

Единственный способ дать ей власть, которая удержится, лежал через эти выборы. Боярство хочет вотума недоверия роду? Прекрасно. Пусть будет процедура. Только в этой процедуре побеждает вдова, всенародно вскрывшая зверства мужа, мать наследников, женщина, за которой стоит народная симпатия, а не стая стервятников, потирающих руки при виде чужого трона. Тогда Белгород получит законную власть, дружественную мне, и без всякой аннексии. «Мог забрать — не забрал, помог вдове победить по закону» — вот чем, делом, а не словом, опровергается ярлык завоевателя.