«Возродимся в вечности» — самый долгосрочный и самый невыгодный договор, какой я встречал. Ни один ростовщик не предлагал условий хуже: плати всей жизнью сейчас, награду, быть может, получишь после смерти, а обжаловать её отсутствие будет уже некому.

Держался культ на трёх опорах. В самом низу — рядовые слуги, чёрная кость культа: вдовы, которым Гон извёл всю семью до последнего; отцы, схоронившие детей; калеки да изгои, кого собственная община вычеркнула и думать забыла. Брали их не наскоком — исподволь, месяцами, тёплым словом, сочувствием, посулом свидеться с погребёнными там, за чертой. И на смерть они шли с просветлёнными лицами, ибо им сулили не обрыв, а награду, оттого в бою их и кидали вперёд заслоном из живого мяса, не считаясь с потерями. Над ними стояли жрецы — те, кто прошёл частичную трансформацию в Химеру, выменяв куски собственной плоти на дары Той Стороны. Узнать их можно было по уродствам: лишняя рука, кожа чужой выделки, глаз, заменённый чем-то, что моргало не в лад. Говорили они с хрипом, держались с пугающим спокойствием и хранили свою доктрину. А на вершине каждого крупного капища сидел Главный Жрец, прошедший полное преображение в Химеру, существо на самой кромке между человеком и Бездушным.

Одного такого я встретил в нижнем зале главного капища. Половина лица у него оставалась живой, вторую разъело гнилью с тёмным кратером на месте глаза. В руке он держал посох — изогнутую кость, увенчанную живым, моргающим глазом, и тот озирался по сторонам сам по себе, отдельно от хозяина. Жрец улыбнулся мне живой половиной рта и окликнул по имени, будто старого знакомого. Я обрушил на него Королевское Проклятие, древнейшее заклинание моего рода. Кожа на мне треснула, выпуская слепящий свет, нижний зал захлестнуло сферической вспышкой, и жреца скрутило узлом, но улыбаться он не перестал. «Ты один из нас, — прохрипел он сквозь вой, — ты просто ещё этого не знаешь. Королю нужен достойный генерал, и он выбрал тебя». Я не понял тогда, о каком короле речь, и счёл это бредом издыхающей твари. Последним, что осталось во мне от того зала, был не его хрип, а лужа крови у ног: в её отражении я увидел собственное лицо, по которому от виска расползалась чернота, а глаз наливался тьмой. Занозу, что жрец вогнал мне тем видением, я носил в себе годы.

Хотели они одного — открыть постоянный портал на ту сторону, дверь, которая останется распахнутой навсегда. То капище, которое я разгромил, готовило ритуал как раз к этому. Завесу между мирами они истончали годами, в одном и том же месте, жертвами, и детей среди этих жертв было не меньше, чем взрослых, невинная душа давала, по их подсчётам, больше чистой некроэнергии. К часу штурма главное капище пропиталось ею так плотно, что реальность вокруг ломалась: кровь текла по стенам вверх, тени двигались отдельно от тел, а из самой ткани пространства лезли уже готовые Бездушные.

К концу жизни я считал, что выжег их подчистую. Главный жрец мёртв, жречество сгинуло следом за ним. Ячейки я выкорчёвывал ещё несколько лет после. Видно, несколько ускользнули.

— Мы их не добили, — подытожил я.

Брат коротко кивнул и снова взялся вертеть самокрутку.

Я опустил взгляд на снимок с костяной фигуркой, и шестилапый Жнец с провалом вместо лица вытащил из памяти другую картину. Мещёрское капище из тех первых лет здесь, в новой жизни. Подземные ярусы, Жнец в центре, костяная фигурка плодородия в нижнем зале. А на холме над капищем — уродливые идолы, полуразвалившаяся постройка и жертвенные ямы, доверху набитые углём и человеческими костями. Я тогда разнёс на холме всё, до последнего истукана, своей глефой, в ярости, которой не стал объяснять Василисе.

— Мещёра, — произнёс я вслух, разглядывая фигурку. — Я тебе рассказывал про это капище в болотах. Тогда я ни с чем его не связал, списал на диких язычников.

— И что теперь думаешь? — Синеус подался вперёд.

— Что язычники были не сами по себе, — я положил снимок поверх остальных. — Когда я разнёс главное капище, какие-то малые побеги уцелели по глухомани. За тысячу лет без головы и без жречества они выродились. Забыли доктрину, растеряли иерархию, скатились в простое идолопоклонство, сохранили одну внешнюю обрядность. Мещёра и была такой ветвью — от того же корня, только усохшей до неузнаваемости.

— Похоже на то, — медленно согласился брат. — Если культ протянул тысячу лет, ветвей могло отколоться много. И не все скатились одинаково.

Вот это и было главным. Я снова раскинул снимки веером по столу и заговорил уже не о прошлом.

— Больше месяца назад Коршунов клал мне на стол доклад. Целые деревни на севере исчезали бесследно. Ни тел, ни крови, ни следов борьбы. Тогда я не увидел в этом культа — просто странная серия пропаж, в которой заподозрил Бездушных, одно из десятка нерешённых дел, и я отложил его в дальний ящик, — я постучал ногтем по фотографии с пустой избой. — А теперь смотрю на эту деревню, как её там, Глухари, и понимаю, что Коршунов докладывал мне ровно об этом. По его сводкам выходило не меньше четырёх точек на севере, и Глухари к ним только добавились, а сколько таких деревень на деле, не знал никто — может, и десятки. Схема везде та же: семьи исчезают разом, ни крови, ни драки, иногда мёртвые собаки у околицы.

— Собак-то за что, — буркнул он. — Ладно, значит, не единичный инцидент, — процедил Синеус, и желвак прошёл у него по скуле, когда взгляд снова упал на кострище с костями. — Целая сеть. Работает под носом у всех и не поднимает шума.

Я молча прикидывал масштаб, и прогноз выходил скверный. Если культ тысячу лет плёл тихую паутину по глухим деревням, тянул к себе отчаявшихся, не переставая вербовать, на руках у них сейчас могли быть не десятки фанатиков в одной точке, а тысячи. Полномасштабная структура, у которой за спиной десять веков выживания, а не банда сектантов, которую разгоняют одним рейдом.

— Вопрос не в том, сколько их, — Синеус наконец остановил вращение сигареты в пальцах. — Вопрос, сидит ли у них наверху Главный Жрец. Настоящая Химера, прошедшая преображение до конца. Если сидит, это уже не горстка деревенских фанатиков…

Слово «Химера» он выговорил ровно, без нажима, и только я знал, что далось ему это не просто. Он сам ведь когда-то был Химерой и лучше любого живущего понимал, на что способна тварь, в которой человеческая воля сплавлена с тем, что лезет из-за Грани.

— Это его партия, — сказал я. — Того-кто-за-Гранью. Псковская ловушка и нынешние деревни — две точки на одной кривой. Между ними тысяча лет, а почерк не сменился ни на волос. Чужие руки, подконтрольный культ, отчаявшиеся внушаемые люди. Лишь бы добиться своего.

— Сволочь умеет ждать, — глухо обронил брат.

— Мы тоже.

Я снова притянул к себе верхний снимок, тот, со словом в глине.

— Одного я так и не понял, — сказал я, придавив пальцем угловатые буквы. — Что такое «Каркоза»? Спирали, Жнец, лозунг — это я читаю с закрытыми глазами. А это слово они изображают чаще прочего, и смысл его я не знал ни в ту войну, ни сейчас.

За всю войну ни один пленный его не растолковал. Глотку себе резали, а молчали именно об этом.

— И я нет, — Синеус качнул головой.

Я думал вслух, глядя на фотографию.

— На имя похоже — только не человека, а места. Они молятся на ту сторону, рвутся отворить туда дверь, а это слово выводят над каждым входом. Сдаётся мне, так зовётся то, что ждёт их за порогом: земля Того-кто-за-Гранью, престол, где он сидит.

Синеус долго молчал.

— Если ты прав, — проговорил он наконец, не сводя глаз со снимка, — то на стене у них не молитва, а адрес.

Что давало это знание на деле, я понимал трезво. Ровным счётом ничего сиюминутного. Мы не знали ни имён современных участников культа, ни где их логово, ни какой цели они служат прямо сейчас. Зато появилась рамка, в которую теперь складывались разрозненные куски и понимание, что на фоне текущего политического кризиса есть куда более опасный и скрытый враг.

Я поднялся и подошёл к тёмному окну, за которым редкой цепочкой горели фонари.