После отхода штурмовых групп огонь стих разом, по команде. Орудия замолчали, кольцо стояло на месте, а над Думой поднялся белёсый купол прожекторного света, видный поверх крыш. То ли перегруппировка, то ли ожидание приказа, а может, у штаба мятежа нашлось дело поважнее. Докладывать наверх он стал лишь то, за что мог поручиться.

— Первый приступ отбит. Потери: двое раненых, жить будут, злые, как черти, — Гаврила помолчал, сжимая магофон и глядя в сторону залитого светом здания, и договорил без прикрас, — второй такой выдержим, Прохор Игнатьевич. Дальше обещать не стану.

Ответом стал шум крыльев. На простреленный подоконник, брезгливо переступив через гильзы, опустился знакомый чёрный ворон и оглядел командный пункт с видом ревизора, прибывшего по анонимной кляузе. Голоса Скальда Гаврила слышать не мог, эту роскошь ворон приберегал для одного лишь хозяина, только выразительности птице хватало и без слов. Склонённая набок голова, укоризненный круглый глаз и одинокое веское «кар-р!!» читались яснее иного рапорта: оставили вас без присмотра на одну ночь, и вот пожалуйста. Мятеж, пушки, приличный дом весь в дырах. Ничего без него сделать не могут, да?

— Здравствуй и ты, птица, — Гаврила впервые за ночь позволил себе усмешку. — Раз ты здесь, значит, и хозяин недалеко.

Ворон каркнул ещё раз, с непередаваемым самодовольством, и деловито запустил клюв под крыло. Понимай как хочешь: и «недалеко», и «я, заметь, уже тут, чего тебе ещё надо?».

К половине пятого приёмная Думы, где ещё сутки назад томились под дверями просители, превратилась в штаб, и посреди неё князь Дашков изображал хозяина, хоть им и не являлся. На длинном столе, отодвинутом от стены, лежала карта города, утыканная флажками постов; рядом громоздились магофоны и стопки донесений, и над ними, не поднимая головы, работала его жена. Валентина разбирала бумаги по одной, откладывала налево и направо, и левая кипа, под дурные вести, была уже вдвое толще правой.

Ночь складывалась скверно. Резиденцию не взяли: первый приступ провалился с треском. Рядом, за стеной, в главном зале, подписи брали не уговором: глав родов свозили под охраной и совали им ручку в кулак. Толку выходило мало. К рассвету под бумагой об «аннулировании результатов выбором» стояла от силы треть нужных голосов, и грош была им цена, ведь завтра многие охотно откажутся от собственной подписи, заявив, что к ней принудили.

Ещё хуже ситуация складывалась с оглаской. В углу, на чьей-то скрижали тихо горела трансляция Юсуповой. Князь всё чаще косился на неё вместо карты. Смотреть было тошно: вдова одним прямым эфиром сводила на нет всё, что они делали всю ночь, а он не находил, чем ответить. Каждый свежий пролом в фасаде, которым Дашков рассчитывал додавить сопротивление, на экране работал уже против него.

Вот что грызло воронежского князя злее всего. Ночь-то начиналась его праздником. К утру Белгород должен был сам лечь ему под сапог вместе с Думой, короной и жирным сахарным производством в придачу. На деле же триумфатор торчал в чужой приёмной и смотрел, как его победу на глазах у всего Содружества перекраивают в непровоцированную агрессию.

Сутки назад всё виделось иначе. Две короны на одной голове, воронежский и белгородский гербы на общем штандарте, согнутые спины бояр вдоль стен. Герольду он уже перевёл аванс за общий герб. Этот пункт, как выяснится к утру, был единственной частью великого плана, исполненной точно в срок. От всего задуманного по факту осталась карта с флажками да чужие приказы над его ухом. Всем распоряжалась Валентина. Приказы отдавались её голосом, донесения стекались в её руки, а ему, законному князю, отвели роль вывески. Да, нужную кровь в жилах для притязания на трон давала жена, силу давал местный батальон, а гражданским лицом мятежа мог стать кто угодно, только не он. Роман Михайлович ощущал себя гостем на собственном пиру и не знал, куда деться.

К столу подошёл штабной офицер со свежей сводкой и вполголоса доложил княгине: в третьей роте прибавилось потерь, а с южной заставы запрашивают, входить ли колонне в город без решения думы. Валентина качнула головой, что-то пометила на карте и развернула офицера коротким движением ладони. Через самого Дашкова доклад так и не прошёл, и князь смолчал, давя злость, которой некуда было деться.

Голос подал граф Клейнмихель. Он один во всём штабе сидел, а не стоял: устроился в кресле у окна, закинув ногу на ногу, с ленивой уверенностью человека, который выборы уже проиграл и оттого больше ничем не рискует.

— Бумагой её не перебьёшь, князь, — граф кивнул на скрижаль в углу, и в голосе его не было ни тревоги, ни спешки. — У них там в кадре живая женщина с детьми, а у нас всего лишь бумага без подписей. Против такой картинки бумага бессильна, и мы проигрываем час за часом. Живому человеку в кадре можно ответить только другим живым человеком, других средств нет.

Роман Михайлович нахмурился, не уловив, к чему клонит граф, и тот снизошёл до пояснения.

— А нам есть кого показать в ответ, — Клейнмихель выдержал паузу, смакуя собственный ход. — Законный наследник, ради которого всё и затеяно. Пусть княжич выйдет к думе, под наши камеры, встречной трансляцией. Пусть сын назовёт мать самозванкой и своими устами благословит временное правление. Это перетянет на нашу сторону всех, кто в соседнем зале упрямится с подписями. Страна, что сейчас жалеет вдову, через минуту будет слушать осиротевшего мальчика, и вся эта жалость достанется уже ему.

И тут Дашкова прорвало. Мысль графа он подхватил на лету и в тот же миг сделал своей: не Клейнмихеля, не жены, а своей собственной. Всю ночь его двигали, как фигурку по чужой карте, и всю ночь он глотал это молча; теперь ему предложили самостоятельный ход, который он мог сделать сам, отдав приказ вслух, при всех, и он вцепился в него, как голодный в горбушку. Вот оно, решение, достойное князя, а не немощи при собственной жене. На один короткий миг он снова стал себе тем властелином, каким видел себя все эти годы.

— Тащите княжича — сюда, — Роман Михайлович бросил это через всю приёмную, поверх склонённой головы Валентины, и сам услышал в своём голосе давно забытую твёрдость. — Живо!

Впервые за ночь жена оторвалась от бумаг. Валентина медленно выпрямилась, и лист замер в её пальцах, а лицо на один удар сердца сделалось пустым. Дашков поймал этот взгляд и вычитал в нём то, что желал вычитать: она не нашлась с ответом. Тётка княжича, всю кампанию считавшая голоса без оглядки на мужа, наконец промолчала, и это молчание он счёл своей маленькой победой. Ему и в мысли не пришло, что жена смотрит не на его дерзость, а на обломки собственного плана, выстроенного тайком от него.

— Дурь это, Ваша Светлость, — коротко уронил от дверей подполковник Бражник.

Он стоял у входа в полной выкладке, не сняв даже разгрузки, и на штабную возню косился с плохо упрятанным презрением военного к штатским. Шагнув к столу, офицер упёр кулак в карту, накрыв ладонью разом полгорода.

— У меня под резиденцией батальон, а не съёмочная бригада. Оборона вдовы держится на честном слове да на ночной диверсионной вылазке, что мне ребята пощипала. Сделаем второй приступ, пока не рассвело и пока к ним не подошла подмога, и я вскрою вам эту усадьбу, как ракушку, да без всякого мальчишки. Спектакль обождёт. Знамёнами дыры в обороне не затыкают.

Дашков, окрылённый самолюбованием, даже не заметил грубости, которую не стерпел бы в иной обстановке. Он просто не стал и слушать. Впервые за ночь Роман Михайлович сделал что-то сам, и отказ дался ему легко, с удовольствием: приступ отменялся, всё теперь ставили на одно публичное выступление.

Бражник выслушал отказ молча. Лицо его не дрогнуло, и кивок, которым он ответил, вышел короткий и злой: не согласие, а трезвый расчёт человека, понявшего, куда кренится их общее дело. Дальше он действовал привычно. Отцепил от пояса всё лишнее, отобрал полуроту покрепче, кольцо оцепления у резиденции спихнул на заместителя и через четверть часа увёл своих бойцов к Думе на тот случай, если наследник у камер поплывёт и собравшихся в зале аристократов придётся брать под контроль не добрым словом, а прикладами.