— Его Светлости пора, — командир вытер лезвие боевого ножа платком и спрятал в ножны.

Дальше им просто распоряжались. К машине его вели под локоть, вежливо и непреклонно. Перед самой дверцей командир вдруг придержал его, окинул взглядом с головы до ног и двумя пальцами поправил сбившуюся набок бабочку на шее, не спросив разрешения и не встречаясь с ним взглядом, скучным жестом горничной, оправляющей скатерть к приходу гостей.

Тело вздрогнуло узнаванием. В отцовском доме его готовили к приёмам похожими движениями: одёргивали воротник, разворачивали плечи, поднимали подбородок, а потом «выносили» парадную «вещицу» к гостям. И вот, вещь снова готовили к выносу. Магофон у него забрали ещё в вестибюле, коротко пояснив, что аппарат «подержит охрана»; на полный испуга вопрос, когда же он выступит перед Думой, старший ответил, что говорить пока не нужно. Машина мягко просела под седоками, тронулась и на первом же перекрёстке свернула не к центру, а прочь, к опоясывающим город крепостным стенам.

— Стойте! — Пётр рванулся к перегородке, отделявшей его от водителя. — Дума в другой стороне. Я приказываю вам остановиться!

— Сидите, Ваша Светлость, — уронил старший, не оборачиваясь, тоном конюха, обращающегося к норовистой лошади. Титул в чужих устах весил не больше клички.

Пётр откинулся на спинку и стал смотреть в окно, за которым убегали назад последние огни Белгорода. Куда его везут, не сказал никто, и спрашивать он больше не стал. Впервые за эти недели с ним говорили честно: без заискивания и расшаркивания, без «государя» милого его сердцу. По сути, с ним обращались, как с грузом, о котором спросили при погрузке один раз и для порядка. Груз, даже самый ценный, остаётся грузом.

Позади конвоя, не приближаясь и не отставая, шла с потушенными фарами неприметная серая машина…

К одиннадцати вечера я изучил этот зал вдоль и поперёк, как чужую крепость перед штурмом. Круглый стол на тридцать два кресла, герб над каждым, света вдвое больше необходимого и занавешенные окна: слуги позаботились, чтобы сидящие здесь не видели ничего, кроме друг друга.

Обвинение шло второй час, и обещанная депешей повестка из пятнадцати пунктов оказалась не угрозой, а расписанием. В моё время военный совет такой продолжительности означал бы, что решается, как минимум, судьба всей империи.

Восемнадцать правителей, включая меня самого, лично прибыли порталами, как и требовала депеша. Напротив меня сидели зачинщики: герцог Альбрехт Габсбург и герцог Хильдеберт Меровинг со стаканом минеральной воды. По бокам от них расположились миланский герцог Массимилиано Сфорца и бакинский хан Ибрагим Джеванширов. Хозяин площадки, Михаил Посадник, первый среди равных в новгородском Совете купцов, восседал под самым большим гербом с лицом доброго дядюшки, а вовсе не прожжённого торгаша. Дальше по кругу сидели московский князь Дмитрий Голицын, варшавская княгиня Ядвига Ягеллонка, молодой смоленский князь Кирилл Потёмкин и минский князь Данила Рогволодов. Цепочка сидений продолжалась киевским князем Мирославом Мономаховым в очках с толстыми стёклами, хозяин Эфирнета и новосибирским князем Артуром Светлояровым и Хранительницей Двух Огней Мари-Луиз Текумсе-Дюваль из Детройта. Замыкали круг стамбульский султан Мехмед Дамир, ереванский князь Давид Багратуни, сенатор Рикардо Агирре из Буэнос-Айреса и консул Изабелла Верде, чьим Бастионом правил затворник, которого никто из сидевших в глаза не видел, отчего голос консула, его родственницы, и шёл за голос Вердеполиса.

Семнадцатым сидел сёгун Нарикацу Токугава, и его я считал ещё у портала. Изоляционист, подающий голос раз в десятилетие, не летит через полмира поглядеть на чужую склоку; мой ночной звонок в Хэйан-кё принёс плоды. Восемнадцатым сидел я сам.

Впервые этот зал воспринимал меня не как тему чужого доклада, а как главу тридцать второго Бастиона системы, самого молодого из всех. Четырнадцать кресел пустовало: Лондон, германская скамья на три места в полном составе, почти вся заокеанская сторона, Копенгаген с Александрией, китайская двойка и Бастион Хансон из королевства Корё.

Первым держал слово Габсбург, и надо отдать должное: дубиной своей берлинец размахивал красиво.

— Вся наша система, дамы и господа, стоит на одном запрете, — Альбрехт поднялся и опёрся кулаками о столешницу, и та отозвалась пронзительным скрипом. — Бастион не ходит войной на мелкие государства. Каждый из нас сильнее любого иного правителя, вместе же мы сильнее всех государей разом, и потому первые главы записали кровью: сила Бастионов смотрит наружу, защищая мир от Бездушных. Внутрь она не обращает свой взор никогда. Кто нарушает это правило, несёт ответственность.

Священную корову здешнего порядка предъявили залу целиком, от копыт до хвоста. Дальше берлинец принялся загибать пальцы, толстые, как сигары.

— Для ослушников совет держит лестницу из четырёх ступеней. Начинается она с официального предостережения, которое выносится простым большинством голосов и весит не больше бумаги, на которой написано. Выше стоят экономические меры: эмбарго, разрыв портальных узлов, заморозка расчётов; торгуйте после этого с кем пожелаете, если сумеете дотянуться хоть до одного рынка. Ещё выше лежат «ограничительные меры», мандат на коллективное принуждение, и такой мандат совет выдаёт уже двумя третями присутствующих, — четвёртый палец Габсбург придержал и неторопливо обвёл взглядом зал. — Венчает лестницу активация Арбитров против главы-нарушителя, и для неё требуется большинство голосов при наличии кворума. За всю историю совета до верхней ступени дело доводили один-единственный раз. Вспомните Лондон.

Арифметику последнего этапа я отметил про себя особо: десять голосов из восемнадцати, и берлинец, судя по тону, уже знал, где возьмёт каждый.

— Лорд-протектор Эдмунд из дома Кромвелей повёл войска на герцогства и графства собственного острова. Наши предки предостерегли его, но Эдмунд лишь посмеялся. Совет перекрыл ему торговлю и порталы, и Эдмунд затянул пояс потуже, объявив себя несгибаемым, — Альбрехт выдержал паузу и снизил голос до полушёпота. — Третью ступень совет тогда счёл излишней тратой времени. В дело вступили Арбитры одного из прошлых составов. Утром лорда-протектора нашли мёртвым в собственной резиденции. Личная охрана, лучшая на острове, не потеряла в ту ночь ни одного человека. Ни царапины, господа.

Подозреваю, увидев Арбитров, телохранители просто вежливо подержали для нападающих двери.

— Наследник отвёл войска с завоёванных территорий за неделю и больше ни разу не испытывал совет на прочность, — закончил Габсбург почти ласково. — Кромвели правят Лондоном по сей день. Вот как работает система: она сносит голову, но оставляет тело стоять. И выдающиеся заслуги, господа, ещё никому головы не сохраняли.

Нового он, к слову, не рассказывал ничего: устройство санкционного механизма, как и древний прецедент, знал наизусть всякий, кто досидел в этом зале до собственного кресла. Расчёт строился на том, что слушателей подводили к готовому выводу, придавив грузом прошлого: всё это уже было, господа, и все помнят, чем закончилось. Разницу между Лондоном и Гавриловым Посадом стирали у зала на глазах, слой за слоем, и работу эту стоило признать мастерской.

Мораль докладчик вколотил в зал с прямотой плотника.

— Теперь о виновнике нашего ночного бдения. Бастион Гаврилова Посада, напомню, принят в систему не так уж давно с временным статусом, выданным на два года. Испытательный срок, дамы и господа, не что иное. В таком случае белгородскую ночь следует считать вступительным экзаменом… — берлинец грузно сел и придвинул к себе стакан с водой. — Экзамен, увы, провален.

Сожаления в этом «увы» было не больше, чем в ударе молотка по гвоздю. Не уточнил герцог только одного: кто именно назначил экзамен на эту самую ночь.

Герцог Хильдеберт Меровинг работал тоньше напарника. Хронологию он препарировал с дотошностью прозектора: вызов, поединок, смерть Юсупова. В пересказе француза дуэль у усадьбы читалась карательной экспедицией с заранее выбранным для этой цели покойником, вся вина которого заключалась в том, что он посмел критиковать мои идеи освобождения крепостных крестьян и поплатился за это жизнью.