Тень этого мученика до конца дней будет преследовать Платонова, исправно работая на унию. Вывод, вынесенный из недавнего разговора с племянником, этой ночью становился планом действий.

Когда мужчины перешли к коньяку и делёжке завтрашних кресел, она поднялась, сослалась на дела по дому и притворила за собой дверь соседней комнаты, где достала магофон.

Первый вызов ушёл в казармы подполковнику Бражнику. Муж её рассчитывал, что на на офицера повлияет боярин Толмачёв, но княгиня предпочитала не полагаться на авось, и потому давно завербовала бойкого командира.

— Принято, — отозвался Бражник, дослушав приказы, и дал отбой. Подполковник экономил слова даже там, где за них не платили.

Второй вызов ушёл человеку, о существовании которого не догадывался даже муж.

— Заберёте княжича из усадьбы Толмачёва. Скажете: ночь неспокойная, семья забирает наследника под свою защиту, — она говорила тем же тоном, каким заказывала цветы к приёмам. — Увезёте на юг, навстречу армейской колонне. В Думу не везти ни под каким видом.

— А если боярин заупрямится? — уточнил равнодушный и почти скучающий голос в трубке.

— Боярин своё отработал. — Валентина разгладила несуществующую складку на рукаве. — Его не жалейте.

За стеной глухо рокотал голос мужа. Князь репетировал перед зеркалом завтрашнее обращение к народу Белгорода: примерял отеческую скорбь, выдерживал паузы, поднимал и опускал подбородок, выбирая ракурс спасителя города. Слов было не разобрать, да Валентина и не вслушивалась. Слова этой ночи писала тоже она.

В одиннадцать за окнами особняка прошли, не зажигая фар, первые грузовики; тяжёлый гул моторов прокатился по улице и стих в стороне казарм.

Город, выигранный днём, менял хозяина, уложившись в один час.

Из окон кабинета были видны только площадь да цепочка фонарей, и скверно складывающуюся ситуацию Светлана узнавала по докладам. Гаврила входил каждые полчаса, останавливался у порога и выкладывал новости без какой-либо панике в голосе. Казалось, его не тревожили не действия противника, ни затягивающаяся вокруг поместья удавка. На её закономерный вопрос гвардеец бросил лишь: «И не такие препоны ломали, Ваша Светлость. Вот когда нас Абсолют осаждал, это, помню, проблема была, а вот это всё, так, закавыка».

Сначала он доложил, что казармы поднялись и подполковник Бражник вывел роты в город; за окнами как раз проплыл и растаял далёкий рокот моторов, словно ночь подтверждала сказанное. Во второй заход речь шла уже о Думе: оцеплена, внутри горит свет, у входов выставлены посты, и зал, где накануне вечером вскрывали урну, явно готовят под новое заседание. В третий — о выборщиках: по домам глав родов поехали машины, и Светлана не сомневалась, что многие из тех аристократов легко переиграют своё решение.

— Забирают вежливо, с приглашением на экстренное ночное заседание, — гвардеец выдержал паузу и договорил без нажима. — Отказавшихся сажают в те же машины. Уже невежливо.

Ни одна из этих машин, судя по докладам, не вспыхнула и не взлетела на воздух, и Светлана понимала почему. Магией владели все сорок родов. Применять её против вооружённого человека доводилось двоим, и обоим давно перевалило за семьдесят. Остальные разжигали своим даром камины, охлаждали шампанское в бокале и укрощали норовистых лошадей или строптивых слуг, и против вооружённого отряда такой магии хватало ровно на то, чтобы с достоинством подсветить тёмную прихожую, поспешно надевая пальто.

Дом стоял на осадном положении, распоряжения, отданные Платоновым перед отъездом, исполнялись до последней буквы, и Светлане оставалось только слушать и ждать. Ждать она умела. Ждать она умела. Сколько ночей она провела, вслушиваясь в шаги по коридору: свернут к её двери или пройдут мимо. Этой ночью шаги гремели по всему городу, только и всего. Младших детей уложили в дальнем крыле, не зажигая верхнего света. Алексей придвинул своё кресло к её столу и сидел молча, сжимая магофон в ладонях; пальцы у него побелели, и Светлана накрыла их своей рукой, не говоря ни слова. Мальчик руку не убрал.

Про офицеров Гаврила доложил под конец, и в его ровном голосе впервые прорезалось что-то похожее на брезгливость:

— Полковник Гордей Пафнутьевич сказался больным. Его часть заперлась в расположении. Ни за тех, ни за этих.

Светлана даже не удивилась. Полковника она когда-то сама аттестовала одним коротким словом, и этой ночью человек покойного мужа отыгрывал ту роль без единой помарки: не предал и не защитил.

Двое других военных выборщиков стоили своего сослуживца. Второй полковник, всю кампанию вздыхавший по законному наследнику, полк свой тоже не поднял: мятеж шёл под эгидой Петра, но самого Петра никто пока не предъявил, а идти в огонь за имя без лица полковник готов не был — сидел при полку и ждал, когда ему покажут наследника.

Генерал слушал купеческую гильдию, чьи подряды кормили его войско, а гильдия всю ночь считала, во что ей обойдётся каждый из исходов, и оттого молчала. Выходило, что из всего белгородского войска поднялся один батальон Бражника, а остальное отлёживалось по казармам до полной ясности.

Воистину медицина Содружества знала немало загадочных недугов, но самым массовым оставалась внезапная лихорадка накануне мятежа: она валила целые гарнизоны и отпускала как раз к присяге победителю.

К часу ночи кольцо вокруг резиденции замкнулось. Моторы урчали уже со всех четырёх сторон, по потолку кабинета время от времени проползали отсветы фар, и в этом движении света было что-то от карусели, которую забыли остановить на ночь.

Парламентёр объявился в начале второго. Офицера с белой повязкой на рукаве впустили во двор одного, без оружия; за ворота Гаврила не выпустил бы княгиню и под конвоем, поэтому говорили на крыльце, и гвардеец возвышался за её плечом, на полшага позади. Ночь стояла холодная, безветренная. Где-то за оградой работал невидимый двигатель, и звук этот держался всё время разговора, как зубная боль.

Офицер развернул лист и, откашлявшись, стал читать. Слова спустили ему сверху, и деревянный голос выдавал это незнание материала с головой. Формулировки Светлана узнала сразу: вскрывшиеся нарушения, недействительность итогов. То же самое днём зачитывал думе поверенный Дашковых. За несколько часов к тексту прибавились только вооружённые солдаты. Нового в бумаге было два места: временное управление княжеством вверялось княгине Дашковой, а ей, поименованной вдовой покойного князя, предписывалось сложить не принадлежащие ей полномочия.

Она молча дослушала до конца. Убивать, похоже, её не собирались, и вовсе не из милосердия: из мёртвой вышла бы мученица, пострашнее живой. Им требовалось её добровольное отречение. Подпись под такой бумагой превращала законно избранную княгиню в сноску на полях чужой истории, оттого к крыльцу и прислали офицера с бумагой, а не штурмовую роту. А, может, не только поэтому, всё же у бойцов князя Платонова имелась весьма характерная репутация…

— Сколько боярских подписей под этим решением? — только и спросила она.

Офицер запнулся. Открыл рот, закрыл, скользнул взглядом по листу, будто подписи могли проявиться там за последнюю минуту, и выдавил что-то про завершение процедуры к утру. Заминка сказала Светлане больше самой бумаги: кворума у ночного заседания пока не имелось. Ширму-то подняли, а закрепить не успели.

— Бумагу я оставлю себе, — она сложила лист вдвое, ровно, по сгибу. — Передайте пославшим: подписи пусть подвезут утром, если они, конечно, у них будут.

Сконфуженный парламентёр ушёл, так и не подняв на неё глаз. Что именно он оставил в её руках, этот человек так не понял. Дошло до него, надо думать, минут через двадцать, вместе со всем штабом мятежа.

Решение Светлана приняла ещё на крыльце, пока шагала обратно. Врагам нужна её подпись, поставленная тихо и без лишних свидетелей. Значит, отвечать следовало оглаской, и привести их сюда предстояло столько, сколько вообще наберётся в стране.