Ей отвели кресло у высокого окна, на кандидатской стороне. Она села в девять утра и запретила себе вставать без нужды. Город уважает того, кто сидит спокойно, а суетящихся он просто презирает.

Голосование заняло весь день, и растянуло процесс не обилие голосующих, а банальный закон. Волеизъявлению отводился полный срок, от девяти утра до восьми вечера, чтобы каждый выборщик мог прибыть в удобный ему час, и вскрывать урну раньше не смел никто. Осторожные пользовались этим сполна: тянули до сумерек, надеясь прочесть по чужим лицам, куда клонится большинство. Расчёт хромал на обе ноги: невозмутимости в этом зале учили раньше грамоты. Сама процедура много времени не отняла. Выборщик подходил к столу, называл себя, расписывался в реестре и опускал сложенный вдвое бюллетень в прорезь; весь путь до урны занимал от силы шагов двадцать. В них умещалась судьба княжества, и Светлана просмотрела на каждого из голосующих, не пропустив ни одного.

Она столько лет простояла рядом с мужем на приёмах, что гостиные читала не задумываясь, подмечая не салонную болтовню, а расстановку сил. Этот зал ничем не отличался, разве что масштабом. Дворяне, успокоенные её обещанием не менять устоявшиеся порядки, прятали глаза: милость они приняли охотно, но предпочли бы, чтобы этого никто не видел. Сторонника её сына и стоявшего за ним Толмачёва шли к урне с вызовом, печатая шаг, и расписывались размашисто, на полстроки. Люди Валентины смотрели сквозь неё, как сквозь чисто вымытое стекло. Для этих она уже была пустым местом, которое скоро освободят.

Боярин Свечин расписался, не поднимая головы, и отошёл от стола торопливее, чем подобало его годам. Единственный голос в зале, в котором она не сомневалась заранее, а смотреть на него было отчего-то неприятнее всего — гнусный маленький человечек…

Полковник Гордей Пафнутьевич подобрался к урне бочком, вполоборота к собравшимся, точно надеялся проголосовать незаметно для полного зала. За долгие годы службы он довёл до совершенства главное воинское искусство здешних мест: умение отсутствовать в минуту, когда что-нибудь решается, и присутствовать на раздаче наград. Подпись он поставил мелкую, у самого края строки, и удалился с видом человека, отбывшего тягостную повинность. На чью сторону лёг его бюллетень, не знал, пожалуй, и он сам.

Трое от первой купеческой гильдии прошли к столу один за другим, без пауз, и подписи их вышли одинаково короткими, деловыми, как под готовым договором.

Кресло среди публики, где во время дебатов сидел Платонов, сегодня пустовало. Утром Светлана запретила себе коситься в ту сторону. К полудню запрет пришлось мысленно повторить, потому что она впервые с момента их знакомства осталась одна в зале, полном людей, желавших ей поражения. Тридцать лет сильный мужчина в доме означал одно: рядом с ним всем положено сжаться, затаив дыхание, и лучше понять заранее кому, ведь тогда можно увести детей.

Рядом с Великим князем это умение осталось без применения. Он ни разу не повёл себя с ней грубо, пользуясь своей новой властью над ней, и впервые голова Светланы была занята делом, а не страхом. После смерти Николая ей полагалось горевать, а она чувствовала себя выпущенной из подвала: свет режет глаза, ноги не держат, и, стыдно признаться, больше всего хочется назад, в темноту, где всё было понятно. Прохор за неё не решал, однако требовал от неё больше, чем она считала себя способной вынести, и всякий раз оказывался прав. К его правоте она привыкла быстрее, чем пристало гордой женщине. Коситься на пустое кресло было унизительно, но куда унизительнее оказалось другое: всего за две недели она приучилась к тому, что рядом кто-то есть. Сегодня предстояло узнать, чего она стоит без него.

Дашковы, к её удивлению, в Думе не показались вовсе. Вместо четы в углу весь день сидел их поверенный, сухой, как моль, человек с плоской папкой на коленях. Петра она тоже не увидела ни утром, ни к вечеру: Толмачёв прибыл со своими людьми, проголосовал, занял место на виду у всего зала, а воспитанника не привёз даже взглянуть на выборы, в которых тот значился кандидатом.

Это было странно и на правила любых выборов не похоже. Кандидату в день голосования положено сидеть в зале: торговать лицом, раскланиваться, показывать уверенность, которой нет. Именно этим занималась сейчас и она сама. Уклонились двое из четверых, словно обоим итог был известен заранее. Мысль вышла вздорной, и Светлана велела себе её выбросить из головы. Сделать это не получалось.

За окнами собрался было дождь, поглядел на Думу, ничего интересного не увидел и прекратился. Служители дважды меняли воду в графинах, а процесс всё не кончался. К вечеру у Светланы ныла спина, и скулы сводило от заученного спокойствия, которое она изображала на лице с девяти утра.

В восемь вечера последний выборщик сделал своё дело, и двери затворили. Урну подняли на стол, печать над прорезью сломали при свидетелях. Считали вслух: глава канцелярии разворачивал листок, второй оглашал имя, третий вёл счёт мелом на грифельной доске, и каждое имя звучало в такой тишине, что слышался шорох разворачиваемой бумаги.

Столбики на доске росли вразнобой. Пока считали первый десяток, в зале ещё шевелились и перешёптывались; дальше сидели не дыша. Светлана поймала себя на том, что считает вместе с каждым движениям грифеля, и бросить это занятие оказалось не проще, чем утренние взгляды на пустое кресло: мел стучал, и мысленный счёт продолжался сам, помимо её воли. Когда её столбик дополз до двадцати одного, где-то в задних рядах скрипнуло кресло, и звук этот прозвучал громче дневного дождя.

Итог зачитывали под ошарашенными взглядами публики.

— Её Светлость княгиня Светлана Анфимовна Юсупова, — двадцать два голоса, — старческий голос без натуги доставал до дальних рядов. — Его Светлость княжич Пётр Николаевич Юсупов — девять. Её Светлость княгиня Валентина Борисовна Дашкова, урождённая Юсупова — шесть. Его Сиятельство граф Константин Андреевич Клейнмихель — три. При установленном пороге в двадцать один голос из сорока избранной княгиней Белгородской объявляется… Светлана Юсупова.

Зал онемел на долгую секунду, переваривая услышанное: выиграла та, кого месяц назад не брали в расчёт вовсе, считая безмолвной тенью, не человеком.

«Двадцать два против необходимых двадцати одного», — подумала Светлана. Всего одна ступень над порогом, и стоять теперь предстояло на этой ступени, а перил к ней не полагалось вовсе. Неосторожный шаг и, того и гляди, сверзишься, свернув себе шею. Девять голосов, отданных её мальчику чужими стараниями, она приняла как девять уколов, по одному на род. Ни один из них не голосовал за её мальчика. Каждый из девяти знал, что голосует не за Петра, а за пронырливого старика у него за спиной, и всё-таки выводил в бюллетене имя её сына, и каждый такой листок кормил его ненависть к ней. Мальчику девять раз подтвердили, что он прав, что мать — его враг, и, что ему должны трон. С такой поддержкой не выздоравливают…

Первым опомнился боярин Толмачёв.

— Подкуп и угрозы! Вот чем взят этот зал! — он не поднялся, а взвился с места, багровея от шеи до самой макушки. — Половину скупили с потрохами, вторую запугали чужой гвардией! Род Толмачёвых итогов не признаёт и в этом балагане более не участвует!

К дверям он пошёл, не поклонившись ни Думе, ни счётной тройке, и следом потянулись его люди, те самые, что днём печатали шаг. Про чужую гвардию вышло почти смешно. Всё голосование гвардейцы Платонова, как тот и обещал, простояли в ста шагах от крыльца, не подойдя к нему ни разу, и выходило, что давили они оттуда, через площадь, одним своим существованием.

Вторым поднялся поверенный Дашковых и наконец развязал свою папку.

— Его Светлость и Её Светлость уполномочили меня заявить, — читал он гладко, не отрываясь от листа, — что допущенные в ходе волеизъявления нарушения, равно как присутствие в городе вооружённой силы иностранного государя, не позволяют считать объявленный итог отражением свободной воли белгородской знати…