Уже поднимаясь, чтоб уйти, я поймал за хвост простую мысль, ради которой, пожалуй, и стоило приезжать самому. Столько лет граф Меншиков торговал не перевозками, а безвыходностью — тем нехитрым обстоятельством, что везти груз больше не через кого. Такая монополия крепка ровно до часа, пока людям некуда деться. Моя дорога дала им альтернативу. Скандал на празднике показал, зачем от графа стоит бежать. И неуязвимая махина осела за одни сутки, буднично, как подрубленная сосна.

Депешу привезли в позднем часу, когда девятый день уже дотлевал за окнами княжеской резиденции. Дом постепенно затихал, его не оглашал плач Мишки, шаги слуг и просителей, дребезг посуды на кухне.

К ночи особняк подобрался, точно крепость, окружённая войсками. Лампы в коридорах пригасили, у наружных дверей сменили караул, и даже прислуга сновала тише прежнего, чуя нутром напряжение. Девять суток этой предвыборной кампании, что решала не только дальнейшую судьбу Белгорода, но и мою репутацию на ближайшие полгода, я таскал на плечах, будто приросший к телу доспех.

Мажордом положил передо мной плотный лист с сургучной печатью совета глав Бастионов и тихонько закрыл за собой дверь.

Я сломал печать.

Экстренное заседание совета в Великом Новгороде. Завтра вечером. Повестка — «Нападение Великого князя Платонова на князя Юсупова, квалифицируемое как акт военной агрессии». Ниже, ровной канцелярской строкой, шли две приписки. Явка строго личная, удалённое участие на этот раз не допускается. При неявке приглашённого вопросы рассматриваются заочно, при наличии кворума. Составлено было безупречно, с той приторной учтивостью, за которой здешняя знать привыкла прятать ножи.

При чтении от меня не укрылась умышленно выбранная дата.

У совета Бастионов не было ни формального главы, ни председателя, и в том крылась вся хитрость. Созвать заседание вправе любой лидер Бастиона. Решения проходят большинством при наличии кворума, а участвует тот, кто явился или подключился по магофону. Устройство это когда-то придумали, чтобы сильный не гнул слабых. Вышло наоборот. Теперь это удавка для всякого, кто хоть на шаг вырвался вперёд. Собирались они и по поводам куда мельче, так что придраться к самому созыву было решительно не за что.

Крючкотворы проклятые!

Три дня назад Боярская дума отдельным техническим заседанием, куцым и незаметным, утвердила час и дату голосования, выбрав завтрашний вечер. Ключевое в этом факте: «Отдельным». Ради одной строки в протоколе, которую всякий разумный человек решил бы между делом, не собирая ради неё Думу. Тогда я скользнул мимо этого взглядом, и зря.

Новгородский созыв лёг день в день в голосованием, и противник подстроил под него своё «экстренное» разбирательство. Чьих рук дело, я не знал, а вот замысел читался и без подписи.

Меня брали в клещи. Отсидеться в Белгороде и защищать себя по магофону не вышло бы, а раз так, быть я мог только в одном месте из двух. Останусь в Белгороде, и совет за сотни километров заочно рассудит, послушен ли Великий князь Платонов и не пора ли надеть на него узду Арбитров. Поеду в Новгород, и к моменту развязки меня не окажется там, где решается судьба княгини, за которую я чувствую себя ответственным.

Кворум напрягал меня сильнее возможных инцидентов с голосованием. Так или иначе в городе останется гвардия, а мои люди умеют драться и в меньшинстве. Вынесенной против меня главами Бастионов решение — это вражда с почти всеми сильнейшими фракциями разом. Петля, которую после не разрубить ни сталью, ни золотом. Значит, надо ехать, и другого выхода нет.

При мысли об этой ситуации я не мог не отметить, что Голицын смолчал во время нашей последней встречи. Не предупредил о готовящейся подлости, хотя дважды за минувшие годы он помогал рассыпать кворумы, что складывали против меня, и мог бы рассыпать третий, самый опасный из всех. Случайностью это быть не могло, оставалось понять замысел союзника.

Скорее всего меня мариновали. Пусть над Платоновым повисит угроза Арбитров, пусть понервничает от близости петли, а потом сам примчится в Москву — просить, кланяться, влезать в долг. Как бы крепки ни были наши отношения, помощь Голицына всегда шла имела свою цену. Рычагов влияния у московского князя было припасено на десятерых таких, как я, и он умел ждать. Выдержку эту я даже уважал, чего уж там, но гнуться под него не собирался ни на палец.

Раз дорога лёгкая отпадала, оставалась дорога потруднее — драться за голоса самому. Подковёрную возню я ненавидел всем нутром, как пехотинец — топкую грязь под сапогом, в которой вязнет любой честный шаг. Воевать на этом поле боя я решил единственным способом, от которого меня не мутило: прямым вопросом в лоб.

Первым я позвонил в Детройт. Мари-Луиз выслушала, не перебивая, и голос её по линии звучал так же сухо, как за столом переговоров.

— Значит, некто надумал натравить на вас Арбитров, — произнесла Хранительница без тени удивления. — Я вас предупреждала, что каждую вашу победу вам однажды припомнят. Не удивлюсь, если этим стоит герцог Меровинг, — холодный голос её выражал всё, что она о нём думала.

— Мне нужно знать, на кого из колеблющихся вы ещё можете повлиять, — перешёл я к делу.

— На двоих. Может, троих, если напомнить им о кое-каких любезностях, оказанных тем Бастионам в прошлом.

Она помолчала, взвешивая.

— Свяжите затею врагов процедурой, князь. Они сильны, пока сами пишут правила. Заставьте их защищаться, и половина зала вдруг вспомнит, что и у неё есть голос.

— Непременно, — отозвался я. — Ягеллонку я беру на себя.

С Данилой Рогволодовым из Минска разговор вышел короче и грубее, по-мужски. Длинных слов князь не жаловал.

— Кого валить и где встать? — только и спросил он, для которого всякое дело на свете сводилось к рубежу да направлению удара.

Я назвал ему двух-трёх правителей, к которым стоило подступиться, и Рогволодов обещал к утру сказать, кого из них можно перетянуть на нашу сторону, а кого лучше и не трогать, чтоб не спугнуть. Такой союзник цену набивать себе не умел, и оттого разговаривать с ним было легче, чем дышать в этом мире, полном интриг.

Польской княгине я позвонил, зайдя с того единственного, что она чтила выше всякой выгоды. Для неё процедура была святыней, и на этой святыне я и сыграл.

— Запустить Арбитров без разбирательства, по одному лишь громкому слову «прецедент», — напомнил я ей, — значит завтра позволить проделать то же с вами, с кем угодно, кто чем-нибудь не угодит инициирующей стороне. И такой прецедент выйдет пострашнее белгородского.

Она молчала долго, обдумывая сказанное со всех сторон, потом обронила, что будет голосовать, обдумав всё услышанное на совете. Большего мне и не требовалось: одно её слово завтра растянет дело на часы и не даст герцогам проскочить решение с наскока.

Двум колеблющимся, сёгуну Токугаве и консулу Верде, я звонил последними. Ни поддержки, ни клятв вечной дружбы я у них не выпрашивал — озвучил им голые факты, подкинул идею личной заинтересованности моих противников в происходящем, и оставил эти неудобные вопросы дозревать до завтрашнего вечера. Пусть, слушая инициатора, эти двое спрашивают себя, почему мне так страстно желают смерти и что хотят приобрести.

К рассвету твёрдого большинства у меня так и не набралось, но дело сдвинулось с мёртвой точки. Для одной ночи и это была не мало.

Распоряжения на время отлучки я отдавал Гавриле сам, при Светлане, и проговаривал каждое чётко, потому что любое из них этой ночью могло выстрелить.

Резиденция переходила на режим осады. Гвардия и пара Крестовского с Лихачёвой держат периметр и не пропускают внутрь ни единого незнакомого лица. Маги требовались на тот случай, если ломиться станут не с автоматами, а с чем посерьёзнее, против чего простой ствол бесполезен. Семья не выходит за стены ни под каким предлогом и ни по чьему зову, каким бы правдоподобным тот зов ни звучал. Алексей неотлучно при матери, с магофоном под рукой: мальчишка однажды уже выручил этот дом, засняв то, что снимать при нём не собирались, и телефон в его пальцах стоил доброго гвардейца.