Решение мне инстинктивно не понравилось, что и озвучил:

— Виновные должны платить по счетам.

— Те, кому было за что, уже заплатили, — она задумчиво провела пальцем по краю чашки. — Люди, что пришли за моими детьми, лежат мёртвыми или сидят под вашим замком, и к ним счёт закрыт. Почти… Будет закрыт, как только вернём Петра. А вся вина остальных в том, что кормились при сильном правителе, а этим грешит здесь каждый до единого. За такое не казнят, Прохор Игнатьевич. Мне нужны их голоса, а не их головы.

Расчёт я признал. Страх ревизии был единственной скрепой, державшей её врагов одним лагерем, и выбить эту скрепу выходило дешевле, чем ломать лагерь целиком.

Под конец княгиня подвела счёт кампании. С купеческой гильдией, со Свечиным и с успокоенными колеблющимися она едва дотягивала до порога большинства голосов, и любые два голоса решали исход голосования.

— Значит, бьёмся за каждый, — подытожил я, поднимаясь. — Дума открывается в десять.

Документы Светлана подала первой, демонстративно, при свидетелях и под камеры репортёров. Расчёт был прежний, заявленный ещё при подготовке эфира: кто записался первым, тот задаёт тон всей дальнейшей предвыборной гонке, и теперь остальные пойдут против неё, а не она против всех.

Здание Боярской думы встретило нас холодом просторных слабо отапливаемых залов и суетой писарей у регистрационного стола. Я пришёл без охраны: слово, данное боярам, исполнялось буквально, и гвардия осталась далеко от думских дверей. Мне отвели место на гостевой галерее, откуда зал просматривался целиком, и оттуда я смотрел, как секретарь выводит в реестре имя Светланы Юсуповой.

Чернила ещё не успели высохнуть, когда двери зала отворились снова.

В зал вошёл немолодой боярин, осанистый, с видом человека, дождавшегося наконец своего звёздного часа, а на полшага позади шёл Пётр Юсупов. Вошедшего первым я прежде не встречал, зато наперёд угадал, чем ответит зал, и не ошибся: по рядам прокатился гул. Исчезнувший наследник стоял перед думой живой, свободный и в парадном двубортном пиджаке, совсем как взрослый. Журналисты развернулись к нему все разом, как гончие почуявшие след.

— Кто ведёт княжича? — вполголоса спросил я у соседа по галерее, дородного гостя в купеческом кафтане.

— Боярин Толмачёв, Ваше Высочество, — так же тихо отозвался тот, не отрывая глаз от зала. — Из старших родов, при покойном князе был не последним человеком.

Имя это я уже слышал от Светланы, когда она перебирала передо мной тех, кто метил выше своего места. Теперь к имени добавилось конкретное лицо.

Говорил княжич по писаному, это читалось по глазам, сползавшим к листу на каждой длинной фразе, и всё же ненависть в голосе была его собственная, непозаимствованная. Отца его, дескать, оболгали и убили, мать предала род и торгует его именем, а он вернулся за тем, что принадлежит ему по крови.

— Я пришёл вернуть своё! — под конец дал он петуха, и зал ответил вторым валом гула.

Для меня эта сцена закрыла разом два вопроса. Первый, где Пётр, решился сам собой. Второй решила простая дедукция. Чтобы вывести княжича точно во время чужого налёта, требовалось знать об этом самом налёте заранее. Знать заранее мог лишь тот, кто держал своего человека при Петре задолго до той ночи, а совпадение двух операций означало, что последствия пропажи княжича и гнев княгини с самого начала предназначались Свечину, давая Толмачёву время исполнить задуманное. Вчера я искал одного заказчика, а сегодня нашёл двоих, и один из них ещё и подставил другого. Безымянным оставался только некий посредник Вадим, точнее, тот, кто его посылал.

Дальше следовало решить, что со всем этим делать, и решение оказалось из тех, которые глотаешь не разжёвывая, больно вкус горький.

Петру восемнадцать. По законам любого княжества Содружества он совершеннолетний дворянин: сам выбирает, где жить, кому служить и на чьём крыльце стоять, и никакой опеки над ним не существует. Белгород не моя земля, ни власти, ни права задержания у меня здесь нет. За убийство слуги тоже не зацепиться: по здешним уложениям смерть крепостного от руки господина не преступление, а расход, вопрос мелкого штрафа.

Вспомнив, с какими лицами местное дворянство слушало на дебатах правду о покойном князе, я снова ощутил холодное отвращение: сословие ставило Юсупову в вину не саму грязь, которой не брезгуют и они сами, а то, что мертвец подвергся огласке и продырявил дворянскую коллективную броню неприкосновенности и благочестия.

Отдельно от законов людских лежала ещё и политика. Уволоки мои люди кандидата с крыльца Думы, выборы в тот же час обратились бы в фарс, а ярлык «чужак давит соперников» похоронил бы Светлану вернее любого подсчёта голосов.

Единственный доступный мне приказ ушёл Крылову между двумя заявками: усадьбу Толмачёва взять под непрерывное наблюдение и глаз с княжича не спускать, куда бы его ни повезли.

Третьим к столу секретаря вышел явившийся воронежский князь. Бумаги Дашков, человек, когда-то слишком широко развевавший рот на мой вертолёт, подал от имени жены: право на белгородский трон давала кровь Валентины, урождённой Юсуповой, и в реестр вписывали её, а не его.

— Так у нас теперь и воронежская княгиня в очереди⁈ — крикнул кто-то с задних рядов. — Может, сразу дверь в зал пошире распахнуть, вдруг ещё соседи подойдут?

В ответ в зале послышались смешки, но смешки невесёлые, потому что Белгородское княжество всё вернее становилось игрушкой более сильных соседей.

Спор о допуске младшей сестры покойного князя тянулся добрый час, и бояре рвали голоса почём зря. Вотум недоверия снял с рода Юсуповых автоматическое наследование, однако никого не поразил в праве выдвигаться, иначе и Пётр не стоял бы сейчас в этом зале. Кровь у Валентины текла в жилах нужная, и отказать ей значило перечеркнуть собственное решение недельной давности. Дума угодила в капкан, который сама же и захлопнула: она спорила о своём недавнем постановлении с усердием людей, которые вырыли яму, добросовестно в неё упали и теперь горячо обсуждают, какой недоумок придумал это копать. Допуск прошёл голосованием, со скрипом, из страха перед воронежскими штыками и с непонятной мне прытью нескольких средних родов, которые ещё вчера числились колеблющимися. Нездоровую прыть я зафиксировал в памяти.

Граф Клейнмихель регистрировался последним, под самое закрытие реестра. Немолодой, ухоженный, с густыми бакенбардами и голосом благообразным, он поднялся к столу без бумаг и без свиты. Его программа уместилась в одну фразу.

— Белгород принадлежит белгородцам, — граф неспешно обвёл зал взглядом. — Ни членам опозоренного рода, ни чужой крови, ни чужим солдатам.

Лозунг «Белгород белгородцам» был хорош тем, что не значил ровным счётом ничего и оттого нравился каждому: под него одинаково удобно подставлялся и честный патриот, и человек, которому просто хотелось занять чужой пост.

Однако под безобидной обёрткой пряталось остриё, и било оно точнее двух других. Из четверых соперников трое атаковали людей. Сын клеймил мать, воронежская чета противопоставляла вдове свою не менее голубую кровь, и такие атаки уязвимы: их можно опровергнуть или похоронить вместе с проигравшим. Граф атаковал само положение вещей, чужака с гвардией, стоящего за троном вдовы, и опровергнуть это было нечем, потому что это была правда, а каждый мой шаг по белгородской земле её подкармливал. Подобный лозунг переживёт и выборы, и собственного носителя, а при первой же ошибке будущей власти станет готовым знаменем для всех недовольных разом. Клейнмихеля я пометил противником не на эту неделю, а на годы вперёд.

К вечеру расклад стоял передо мной весь. За Петром шли сторонники легитимной власти, для которых кровь превыше любой грязи, и рода, кормившиеся при покойном князе и рассчитывающие кормиться при его сыне. За Валентиной стояли семьи, чьи долги на днях тихо сменили кредитора, о чём к ночи донёс Коршунов, и дневная прыть при допуске получила своё объяснение; к ним примыкали те, кому воронежские солдаты казались убедительнее любых доводов. За графом шли духовенство и старые рода, которым противны все пришлые без разбора. На стороне Светланы была народная симпатия, и весила она на этих выборах ровно ноль: простой народ в Думе не голосует. Голосуют дворяне, и перетягивать предстояло их, род за родом, все оставшиеся до финального часа дни.