— Что с ним будет? — спросила она напрямик.

— Не знаю. Хорошего исхода не обещаю и врать не стану, — ответил я ровно. — Одно скажу твёрдо, если дело до того дойдёт, разбираться с Петром стану я. Не вы. Сберегите младших, вот теперь ваша задача.

Княгиня долго молчала. Потом коротко наклонила голову, принимая жёсткость моих слов.

Она ушла в мысли, и я не мешал ей молчать. Себе я оставил на утро одно неприятное дело.

Серый рассвет неохотно поднимался над Ракитным. Я не спал, да и не собирался: вопрос, который не давал мне покоя, решать следовало при свете дня, на глазах у всех.

Что охрана за всю ночь не шевельнулась, я знал ещё из вечерней сводки. При свете предстояло понять другое: как такое вообще возможно. Шёл бой, четверо моих бойцов перемалывали полтора десятка наёмников, сыпались выбитые стёкла детского крыла и штукатурка, а из княжеской стражи не поднялся ни один. Никто. Поштучно их не подкупали. Означало это одно: сгнила сама система, и сгнила от самой головы.

Я поднял всю охрану Ракитного по тревоге и велел строиться во дворе. К тому времени, как последний занял место в шеренге, ни у кого из них уже не было оружия. Мимолётное усилие, и металломантия вырвала у них разом автоматы и винтовки из рук, и те повисли в воздухе тусклой железной тучей, а потом отплыли в сторону и сложились аккуратной грудой у стены. Десятки обученных мужиков стояли, разинув рты.

По шеренге прокатился глухой ропот и стих сам собой. Кто-то невольно попятился, кто-то косился на груду металла у стены и явно прикидывал, добежит ли, и по этим лицам я читал, как быстро в их головах «владимирский выскочка» обращается в того, с кем спорить себе дороже. Молодой солдат в конце строя мелко крестился, беззвучно шевеля губами. Оружие, послушное чужой воле, пугало этих вояк сильнее, чем пугает наведённый в упор ствол: понятного врага бояться легче.

Один солдат тупо шарил ладонью по опустевшей кобуре, будто пистолет мог туда вернуться сам.

— Не там ищешь, — недобро подсказал я.

Кто-то из офицеров дёрнулся вперёд, багровея, зачастив про честь мундира, про самоуправство на чужой земле. Договорить ему не дала Светлана. Она шагнула к строю, и голос её резанул сухо, без прежней придворной мягкости:

— Про честь вы мне после расскажете. Этой ночью вы прозевали похищение моего старшего сына и едва не проспали младших. Молчите!

Строй проглотил и это.

Начальника стражи я выдернул из шеренги первым, у всех на виду. Грузный, густая борода благоухает ароматическими маслами, из той породы, что привык считать своё слово в усадьбе последней инстанцией после хозяев. Он попробовал держаться с достоинством, и я не мешал: пусть шеренга послушает, почём нынче продаётся эта самая гордость.

— Итак, почему ни один боец не прибыл на шум стрельбы этой ночью?

На лице собеседника мелькнула целая гамма чувств.

— Донесения о нападении мне не поступало, Ваше Высочество, — завёл он шарманку, разворачивая плечи пошире. — Пальбы не слыхал. Мои люди стояли по постам, всё чин по чину.

Занятная тактика обороны. Будто, если уверенно заявить, что небо красное, а трава чёрная, нелепая ложь сделается правдой.

— По постам, значит… — я сократил между нами расстояние одним шагом. — Ткни мне в пост, откуда не видать детского крыла. Нету такого. А донесение о бое без надобности тому, кто имеет уши.

— Ваши инсинуации оскорбительны! — вспыхнул офицер. — Из казармы стрельбы не было слышно.

— Стрельбы, значит, не слыхал, — повторил я за начальником охраны, и по строю пробежал короткий нервный смешок. — Тогда тебе не в караул, тебе в звонари. Там глухота даже к месту.

Он то раскрывал рот, то смыкал, багровея от стыда и злости.

— Итог подведу вслух, чтобы всякий тут его осознал, — продолжил я. — Тебя либо купили, либо ты струсил. А может, и вовсе не годишься к делу. Семье, которую твоя стража не уберегла, потому что ты «не расслышал», никакой разницы нет.

Дальше тянуть смысла не было. Я рявкнул — коротко, в лоб, вложив в голос силу, которую обычно держу под замком:

— Говори правду, если хочешь жить!

Приём был стар и надёжен. Крик, угроза, налитые кровью глаза, и всё, что человек выложит следом под влиянием Императорской воли, спишут на страх, а не на давление менталиста. За мной и без того тянулась дурная слава, и раздувать её лишний раз я не собирался. Пусть думают, что боярин просто испугался Великого князя. Так спокойнее для всех.

Начальник охраны побелел, и слова хлынули из него помимо воли:

— Подкупили, Ваше Высочество. Кто платил — не знаю, деньги принёс незнакомый человек, я его прежде и в глаза не видал. Велено было одно: подымется ночью стрельба, увести людей и не соваться. А чтобы люди сидели смирно, я им соврал. Сказал, что напали на ваших гвардейцев, что это не наше дело, и всякий, кто сунется в чужую драку, там и останется. Они и не дёрнулись…

Вот оно. Простой и грязный расчёт. Прикажи он охране просто не вмешиваться, кто-нибудь да ослушался бы из чувства долга и данной присяги, полез бы на выстрелы, потому что среди этих служак нашлись бы и такие. А своей ложью он вырвал у них саму причину вмешаться: незачем лезть в бой, который тебя не касается, ведь погибнут одни пришлые, а не хозяева.

Дальше я не колебался. Начальника — под замок, до суда, который назначит новая власть Белгорода. Всю охрану Ракитного целиком отстранить от семьи: разоружить, допросить и по домам. Разбирать поодиночке, кто из них честный, а кто продался, было некогда, да и незачем. Доверять я не мог никому, кто этой ночью не услышал выстрелов, а на медленную сортировку у меня не оставалось сил и желания. Периметр и охрану семьи Юсуповых взяла на себя моя гвардия. Галиев привёз вместе со мной полтора десятка дополнительных бойцов и тут же ушёл обратно в Угрюм за вторым отрядом. К вечеру у меня будет достаточно своих, чтобы больше не полагаться на чужих.

Допросы вскоре дали первые нити, за которые можно было попытаться размотать этот клубок. Того, кто вывел Петра, вычислили быстро — он попытался улизнуть под шумок, и это его выдало. На допросе он продержался недолго. Завербовали его давно, ещё при живом князе Николае, деньги шли через городского посредника, а имени нанимателя он не знал. Про налёт на младших ему не сказали ни слова: его дело было тихо вывести княжича наружу в назначенный час, да и только.

Я сложил вместе оба допроса, и одна деталь головоломки легла криво. Того, кто подкупал начальника охраны, описывали одним человеком. Того, кто заплатил охраннику при Петре, совсем другим. Внешние приметы не сходились. Подкупали, похоже, разные люди. Проверить это было пока нечем, и я просто отложил несоответствие в памяти.

В тот же день семью Юсуповых и будущий штаб предвыборной кампании перевезли в городскую княжескую резиденцию Белгорода, под полный пригляд моей гвардии. Расчёт был двойной. Ракитное скомпрометировано насквозь, доверия ему больше нет. А резиденция давала не только крепкие стены, но и знак: кандидатка на престол въезжала в тот самый дом власти, который бояре в мыслях уже делили между собой.

Того, кто увёл княжича, ещё предстояло найти, но долго его отсутствие не продлилось бы. Знамя не прячут в подполе. Знамя поднимают и с гордостью суют всем в лицо. Раз Петра увели, чтобы на него опереться, значит, вскоре покажут его при всех.

Несколько дней кряду этот голос сочился Петру в ухо из динамика магофона — вкрадчивый, сулящий справедливое возмездие. Теперь к голосу добавилось лицо. Боярин Толмачёв встретил княжича на крыльце усадьбы под Белгородом и склонился в поклоне, глубоком, каким привечают венценосную особу. От родного отца Пётр за всю жизнь не видал и десятой доли такого уважения — тот отделывался скупым кивком через плечо, будто отмахивался от назойливого просителя.

— Ваша Светлость, — титул боярин обронил веско, будто закреплял за Петром законное право на него. — Наконец-то вы под надёжной крышей. Мой дом отныне ваш целиком и полностью!