До полудня он пошёл на склад — поглядеть, из чего сводить следующую сотню.

Стекла в казённом складе оставалось на самом дне. Хабаров сам поднял крышку последнего ящика, разгрёб солому: два ряда кусков и третий неполный. Он перебрал верхний ряд, поднимая кусок за куском к свету из оконца: явная свиль, пузырь, муть — в отброс. Чистого с виду набралось едва на смену; сколько из него мастер пропустит дальше, ещё вопрос. Ладонь легла на дно ящика. Сотни из этого было не свести. И другого ящика за ним в казне не стояло: Йена отрезана второй год, а то казённое стекло, что ещё сыскалось бы, шло в столицу, на морское ведомство, на приборы; до Тулы очередь не доходила и в мирные годы. Стену эту он ощупал ещё осенью и знал в ней каждый камень.

Возы стояли тут же, через двор, у весовой будки, под брюхановским навесом. С них сгружали за его замок довоенные заготовки и снятые с приборов элементы — то самое стекло, какого у казны не было. У Брюханова оно лежало возами, ящик на ящике; где брал, какими путями вёз, на какой чёрный день копил — про то знал он один.

Сам вышел из-под навеса — неспешно, вперевалку — и не удивился, будто с утра знал, кто к нему сегодня будет.

— Сергею Петровичу! — Голос пошёл впереди хозяина. — С праздником тебя, голубчик. Слыхал, наверх представляют, за прицельное дело. — Он знал это прежде Хабарова: знал, зачем округ пишет наверх, и радовался наперёд, как радуются своему. — И меня, грешного, там помянули — стекло-то чьё. Заслужили оба. — Он повёл рукой на возы. — А у меня вон его, свежий привоз, кружным путём, за такие деньги, что и сказать грех. Да для победы ль жалеть.

Он повёл Хабарова вдоль возов, показывая товар лицом. Ящики были разномастные: на одних ещё проступали немецкие буквы, на других — старые складские номера; из щелей торчала солома, тянуло сухим холодом и чужой дорогой. Ящиков было десятка полтора, и ещё возы стояли гружёные, — против пустого казённого ящика, что он разгрёб час назад, тут лежало богатство.

— Да ты глянь, каково стёклышко. — Брюханов кивнул возчику, и тот подал Хабарову кусок из верхнего ящика. — Не смотри, что купец. Худого не держу.

Хабаров поднял стекло к серому небу, повернул в пальцах. На обёртке уцелел край старой немецкой бирки. Свили и пузырей не видно; переплёт сарая сквозь стекло стоял ровно, сколько ни поворачивай. Он завернул кусок обратно и положил поверх соломы отдельно — старик ещё должен был сказать своё. Явной дряни тут не было. В том и была вся горечь.

— На вид чистое, — признал он. И этого у Брюханова было не отнять.

— То-то! — Брюханов обрадовался, будто похвала была ему дороже платы, и прибавил проще, по-деловому: — Тебе ж работать, голубчик, а работать не из чего. У казны на донышке, я ведь знаю. А у меня — вози не хочу. Бери, сколь надо, я и считать не стану впритык. Бумагу округ подведёт, дело знакомое. Твоё — порядок поставить да принять, ты мастак.

Хабаров молчал. Пересчитывать было нечего: весь этот счёт он свёл ещё в январе, у платформенных весов, и счёт с тех пор лежал сведённый, как заклиненное перекрестие, — тронь, не сойдёт. Переменились только веса. Под Двинском сработало — значит, запросят ещё, и не десяток: одной батареей нужда не кончится. И обе перемены ложились в одну чашку, брюхановскую.

— Что казна даст, из того и сведу, — сказал Хабаров и куска больше не тронул.

— Из донышка-то? — Брюханов не обиделся, даже головой не качнул с укоризной; усмехнулся, будто мальчишке, что со зла грозится не есть. — Что ж, дело хозяйское.

Брюханов не торговался и не напирал. Постоял, покатал цепь, поглядел, как сгружают его ящики в тепло, под замок.

— Осторожней клади, углы не бей, — бросил он возчику, не Хабарову, кивнув на ящики. — Эти особо ставь, к прицельному, не мешай с прочим. К весне пойдут. Спросят — чтоб было под рукой.

Сказал как о решённом — будто стекло уже пошло в то дело, от которого приёмщик час назад отказался.

— Ты не думай, я не тесню, — обронил благодушно, вполоборота. — Надо будет — придёшь. Ко мне все приходят, кому надо, рано ли, поздно. — И поглядел на Хабарова коротко и точно, как весовщик на гирю. — Дело-то общее, батюшка. Наше дело.

«Наше». Он и в тот раз бросил «наше», сняв поверочную панораму с воза по-хозяйски, огладив латунь ладонью. Тогда взял вещь. Теперь и брать было нечего — он просто стоял между делом и стеклом, спокойный, тяжёлый, и мог стоять так сколько угодно.

Хабаров пошёл со двора. Дорога к заводоуправлению вела мимо закалочной; там, у своего горна, стоял Никифор, обтирал руки о фартук. Возов он не видел и о заботе не спрашивал — прочёл её по лицу.

— Чужое стекло, барин? — сказал тихо, без задора. — Своё бы. Да мы сталь калим, стекла нам не сварить — не на то печи ставлены. — И отвернулся к горну, где сталь шла по заведённому счету, а цвет он по-прежнему брал глазом. Здесь не было чужого замка и без чужой цепи.

Слух, что переведут, ходил по заводу всю зиму — без лица, без числа. Не стих он и теперь, а только осел плотнее.

В заводоуправлении было натоплено и тихо — той бумажной тишиной, где ковровая дорожка гасит шаг, а писарь в приёмной скрипит пером в одну ноту. Хабаров вошёл со двора, с мороза, и первые минуты стоял, привыкая к теплу; пальцы, что с утра щупали то холодные казённые куски, то брюхановское стекло, отходили медленно.

Полковник Вельяминов сидел за столом, где бумаги лежали безупречно ровно, стопка к стопке, край к краю, и глядел на Хабарова сверху вниз, хоть тот и стоял.

— Подпоручик. — Он указал на стул так, что садиться расхотелось. — Вызвал вас по приятному поводу. Округ представляет наверх об успешной постановке прицельного дела на заводе. Дело, как видите, наладилось. — Он подвинул к краю стола лист, развернул к Хабарову, не выпуская из-под пальцев. — Ознакомьтесь.

Хабаров читал стоя. Гладкий писарский почерк, ровные строки, ни одной корявой. Успех оптического снабжения достигнут благовременно установленным надзором округа и патриотическим содействием подрядчика К. С. Брюханова, обеспечившего отправку первой партии к станции и доставившего для дальнейшей постановки потребное стекло, коего в казённом снабжении не имелось. Всё в этих строках было правдой — и всё стояло не на своём месте. Своё имя он нашёл ниже, мелким, в перечне исполнителей: технический исполнитель по указаниям округа, подпоручик Хабаров. По указаниям. Округ не указал ему ни отбора, ни отжига, ни порядка приёмки — только назначил надзор и форму отчётности. Теперь на бумаге его собственная работа стала исполнением окружной воли.

Хабаров дочитал и положил лист на место, ровно, как взял. По выучке он попытался свести и это — и упёрся в пустую графу. Чья это победа, по какой строке она пишется, на чьё имя её отнести, — не помещалось ни в одну графу. Тут его мера не брала.

Возразить было не на что. Кривдой была одна мера: что весило много, а что мало; чьё имя крупным легло, чьё мелким; кого «содействие», а кого «по указаниям». А на меру рапорта не подашь. Выйдет — приёмщик в обиде, будто мало похвалили. А похвалили же его тут же, в том же перечне исполнителей.

— Тут сказано: отправку и новый привоз обеспечил подряд, округ надзирал, — проговорил он уставно. — А кто первую партию к бою свёл — в бумаге мелко и не так.

— По указаниям округа, — поправил Вельяминов без запинки и повёл манжетой, ровняя её у обшлага. — В предписании ваше дело передано под наше наблюдение. Округ обеспечил приёмку, отчётность, снабжение — и результат налицо. Вы, кажется, ждали иного, подпоручик, и напрасно. Работа наладилась, когда вошла в общий порядок. Дело держится на правильной постановке, не на лице. — Последнее он прибавил мягко, почти отечески, будто открывал молодому офицеру полезную и простую истину.

— Стекло шло в отброс, семь кусков из восьми, — сказал Хабаров. — Я поставил отбор, свёл операции, вёл журнал и принимал каждую после мастерской выверки — на станке и трубе котельной. Циркуляр этого не делал. Под Двинском нынче той партией накрыли немецкую батарею. Этого в бумаге нет вовсе.