Цена легла следом, и легла раньше, чем он отложил лист.

Внизу, отдельной припиской канцелярским почерком, стояло, что прицельное дело по Тульскому округу надлежит вести «под наблюдением окружного артиллерийского управления, по установленной форме отчётности». Строчка была гладкая, книжная, и за нею не стояло имени. Имя и не требовалось. Дело ещё не начато, ни одной годной панорамы не собрано. А форма надзора над ним уже расписана и кому-то отдана. С методом было так же — только метод он сперва выковал, а хозяин ему сыскался после. Тут хозяин поспевал раньше самого дела.

Двор за окном гудел глуше обычного — снег съедал звук. Третья печь на дальней стене шла своим ходом; Сёмка вёл её сам: садку клал по часам, остывание — по записи, и записи сходились. У парнишки на гайтане под рубахой висели теперь отцовские часы — те, что Хабаров отдал ему по осени насовсем; по ним он и держал калку, поглядывал на циферблат, как иной поп на требник. Хабаров задержался на нём взглядом дольше, чем на самой печи. Дело же, что легло ему нынче на стол, было не про сталь — про стекло, для которого эта печь не подходила.

Холодок по спине прошёл не от снега. Со станции, с той стороны, куда неделю назад ушла к ночному поезду крытая повозка с плоским портфелем. Слух о той бумаге уже завернул обратно в Тулу раньше её самой: военприёмщика-де думают перевесть, покуда не разобрались. Откуда он пошёл, Хабаров не знал.

И приписку, и слух Хабаров теперь сводил в одну графу, хотя доказательств не имел. Ещё по осени над его работой сошлись округ и Брюханов: одному нужен был порядок на бумаге, другому — поставка и барыш. Самого дела ещё не было, а распоряжаться им уже готовились с двух сторон. Предписание дало Хабарову работу и тем же листом поставило её под чужой надзор.

Он сложил лист по сгибу. Дело было настоящее, и взялся он за него из расчёта, а не из тепла: фронт слепнет, орудие без оптики не удержит направление. Если где и считать, то здесь.

Образцы пришли с дневным транспортом, в ящике с соломой: артиллерийские панорамы с исправной механикой, восемь штук, и при них — две стеклянные заготовки, глыбки сырого стекла, отдельно завёрнутые в ветошь. Сопроводительная говорила сухо: проверить оптическую часть, дать заключение.

Хабаров расчистил стол к окну, где света было больше, и послал за старым шлифовальщиком из инструментальной. Тот пришёл со своей лупой. В Туле старик числился отставным оружейным мастером; стекло много лет шлифовал прежде, при оптической мастерской Обуховского завода. Сел, не спрашивая, и взял первую глыбку двумя пальцами, за ребро.

На просвет стекло перестало быть просто стеклом. Поперёк глыбки шла полоса, чуть иная на цвет, чуть гуще; проведёшь перед оконным переплётом — и прямая рама за ней дрогнула, переломилась наискось и поехала.

— Свиль, — сказал старик. — В теле легла. Кругом не выведешь.

У края стояла цепочка пузырей, мелких, как икра, и рядом серое пятнышко.

— Пузырь. Камень от горшка. Это в битьё.

Вторая глыбка была чище телом, но дальняя рама за нею двоилась. Старик поворачивал стекло, щурился.

— Тут не жила. Напряжение. Студили скоро. Такое правильным отжигом иной раз укладывается.

Старик называл порок, Хабаров ставил номер и дальнейшую операцию: в битьё; в отжиг; под шлифовку; на поверку. Не «дрянь скопом», а порядок, по которому другой человек сможет повторить тот же отбор.

Панорамы подтвердили беды стекла. Хабаров навёл первую на чёрную скобу ворот — скоба разошлась надвое. Старик поглядел следом и коротко сказал: напряжение. Вторую тянуло радугой по краю. В третьей свиль лежала прямо в поле зрения. Они прошли все восемь одной целью и одним порядком. Направо легла одна. Налево — семь.

Цифра встала холодная: годна одна из восьми. Точка отсчёта. От неё Хабаров умел строить работу — только теперь строить приходилось не вокруг собственного знания о стекле, а вокруг руки мастера и ясной развилки брака.

По складской ведомости и справке ГАУ годного отечественного оптического стекла в снабжении ещё не было. Довоенный запас шёл из Германии, с йенских печей, а война отрезала канал. Французское и английское стекло до тульского склада не доходило. Мера отделила то, что можно попытаться спасти, от неисправимого, но нового материала она не дала.

К Свешникову он пошёл сам, через двор, в закалочный пролёт, по тому же скрипучему снегу. По осени они стояли с Свешниковым иначе: тогда за Хабаровым стояло временное предписание на контрольную партию, и завод был обязан дать печь, а Свешников уступал, упираясь, и уступил с достоинством. Бумага была у Хабарова. Теперь он шёл к Свешникову с пустыми руками — просить чужого ремесла там, где сам недавно распоряжался. Колесо повернулось чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он чувствовал эту разницу с каждым шагом.

В пролёте стоял знакомый жар, и Никифор у крайней печи ловил глазом цвет в зеве: по соломенному, по вишнёвому, по тому, как шёл калильный цвет, знал, когда вынимать металл. Свешников был тут же, у конторки мастера, в своём форменном сюртуке.

— Аркадий Львович.

— Подпоручик. — Свешников смотрел поверх его плеча, в красный зев печи, долгим усталым взглядом. — С чем нынче? Опять у меня огонь возьмёте под свою бумагу?

Сказано было ровно, без злобы, но за ровностью лежало то, что лежать там имело полное право. Вал в ноябре просел, и не далее как на той неделе Свешникова с утра потребовали в округ — держать ответ. Он предупреждал: спросят именно с него.

— Под бумагу — нет, — сказал Хабаров. — Прошу совета. Ваше дело — печь и жар. Моего тут не хватает.

Свешников перевёл наконец взгляд на него.

— Излагайте.

Хабаров изложил коротко: восемь панорам, заключение шлифовальщика, одна условно годная, семь в брак; часть двоит от напряжения, к сроку требуется первая сотня, а печи в Туле есть.

Свешников слушал, не перебивая, и лицо его делалось всё суше.

— Печи в Туле есть, — повторил он, когда Хабаров закончил. — Мои печи. И они калят сталь. — Он качнул подбородком в сторону зева, где Никифор тянул из огня скобу клещами. — Вон цвет. Сергей Петрович, вы человек меры, я скажу вам мерой: сталь я грею до калки и студю по часам, и весь мой огонь — про твёрдость да про вязкость. А стекло варят. Это иной горн, иной жар, иной отжиг.

Свешников провёл ладонью по краю конторки, будто отделял одно ремесло от другого.

— Недели, не часы, и горшок особый, и песок особый, и зола, и догляд за варом такой, какого у меня в пролёте отродясь не было и не будет. Немцы то стекло сто лет варили, прежде чем оно у них пошло чистым. У них печь под это построена, и человек при ней всю жизнь стоит. У меня сталь.

Он сказал это без торжества, тяжело, как кладут на стол гирю, которую не сдвинуть.

— Приспособить нельзя? — Хабаров не отступал; инженер в нём не умел отступать перед «нельзя», пока не увидит, отчего нельзя. — Горн перебрать, отжиг растянуть. Не вечно же из Йены возить.

— Не вечно, — сказал Свешников. — Затеяли уже, слыхать, в столице варить своё, при казне, со всем учёным доглядом, не нам с вами чета. Второй год бьются. И покуда, сказывают, годного на палец не наварили: то горшок треснет, то жар упустят, то варка вся в брак. Учёные люди, печи особые, а стекло их пока в брак идёт. — Он перевёл усталый взгляд с зева на Хабарова. — Положим, и пойдёт у них. К теплу, к лету, может, и пойдёт. Только это там, и не скоро. А прицелы ваши нужны тут и нынче.

Он помолчал.

— Мерой стекла не сваришь. И печь моя его не даст. Хоть весь округ на меня нашлите.

Хабаров не уходил. В голове уже шла своя работа, та, что не умела стоять перед стеной, не ощупав её всю.

— Сварить — нет. А снять напряжение у тех, что мастер отделил? Он говорит: двоят от скорого остуда. Дать им долгий, медленный отжиг, не варить — доводить. Это ваша печь умеет?

Свешников помолчал, и впервые за весь разговор в его усталом лице шевельнулось не упрямство, а расчёт: он примеривал сказанное по своей части, честно.