Из заводоуправления он пошёл не к воротам, а в приёмку: рабочий день ещё не кончился, на дворе стояли подводы. На его стол всё равно ложились партии для наружного осмотра и отметок.

В холодном сарае приёмки лежали готовые изделия — ручные гранаты вперемешку с бомбомётными минами. Мины были вдвое крупнее и оттягивали ладонь слепой глухой тяжестью, той самой, какой тяжелы дурно сделанные вещи. Он брал один за другим. Ручную ещё можно было поверить хоть как-то — на ощупь, по шву, по закатке; а в минном весь огрех уходил в толщу железа, под литьё, куда не достать ни ногтём, ни глазом, и оставалась одна бумага — путевая, от поставщика, с числом и весом. Бумаге же он не верил, потому что под бумагой стоял Брюханов.

Явный наружный брак он откладывал: косой шов, разошедшуюся закатку, глухой на простук корпус. На короба внешне целых партий, которые округ предписал пропускать по наружному осмотру, ставил мету, а в журнал заносил всё, чего по наружности проверить было нельзя.

В дверь сарая сунулся артельный, Брюханова человек, в добром полушубке, румяный с мороза, и заговорил весело — как говорят с тем, от кого худого не ждут:

— Вашбродь, ты помечай побойчей, а? Состав к ночи подают, нам бы догрузить засветло. Кузьма Саввич серчать будут. — Он скользнул глазом по навалу, по мете на коробах и ничего в той мете не прочёл, кроме того, что дело идёт. — Ишь, наклеймил-то, гора целая. Спорое нынче дело, грех жаловаться. Война.

Хабаров не ответил. Корпус, у которого шов разошёлся на ноготь, отложил в явный брак. Следующая граната снаружи была цела; внутренний запал не проверить, не уничтожив её, — и на короб этой партии он поставил мету. Короб тут же уплыл к двери, в чьи-то ловкие руки, к платформам.

За дощатой стеной, во дворе, шла погрузка, и он, не глядя, слышал её всю: скрип полозьев, окрик старшего, глухой стук коробов о настил платформы. Подводы были Брюханова. Теперь они ходили мимо него свободно: артель оформили через округ, поставщика вписали, ряд пошёл — без его подписи. Он отступил в сторону, а воз и не заметил: катился себе дальше, на погрузку, — туда, где ждали, где затыкали голод чем попало, где брали в руку и не считали.

Был на дворе ещё угол, куда он идти не хотел и всё-таки пошёл. Дальняя, третья печь, у задней стены, — та, что генерал на исходе своей недели отписал ему по бумаге: брать сталь по мере и калить особым заделом, отдельно от вала. Сотня с малым коробок вызревала там под его рукой, от выбора стали до огня, — одно на всю осень дело, какое он держал от начала и до конца, не выпуская ни на единой садке. К нему он и свернул — к последнему, что ещё было целиком его.

Печь стояла мёртвая. Не присадок, не передых между садками — выстужена вхолодную, с выгребенным поддувалом, и тянуло от устья не жаром, а тем нежилым холодом остывшего железа, какого ни с чем не спутаешь. Угля у стены не было. И людей не было.

У соседнего горна возился один оставшийся — подгребал, да не его задел, а валовый. На вопрос, куда делись кочегары с третьей, тот отозвался не сразу и не разгибаясь:

— Свели, вашбродь. С утра ещё. Помощник велел — всех на вал, садка же горит, не до баловства. И уголь туда ж переписали. — Он мотнул головой в сторону валовых горнов, разом виновато и равнодушно. — Ты не серчай. Наше дело подневольное: велят на вал — идём на вал.

Баловство. Сотня ровных коробок, отбитых за полтора месяца тяжбы, числилась теперь баловством — оттого, что генеральская неделя вышла, генерал вернулся к иным заботам, а печь как была Свешникова, так и осталась его, Хабарова, — по бумаге, а уголь, и люди, и огонь — Свешникова, и тот волен снять их на вал, когда вздумается. Бумага была верная. Под бумагой не стало огня.

Он постоял у мёртвого устья. Начатый и брошенный порядок ломался хуже неначатого: подготовленный задел лежал без очереди, люди разошлись, одна операция больше не подхватывала следующую, и в ведомости снова открывалась пустая графа. Это он знал лучше всех на дворе — и не пошёл ни искать Свешникова, ни слать за углём. Власть его была и тут по счёту, не по огню. Считать он умел. Калить — нет.

Письмо в комитет он всё-таки дописал в тот же вечер как служебную техническую записку: приложил отстрельный лист, ведомость по коробкам и просьбу о поверенной мере. Наутро зарегистрировал исходящий пакет в заводской экспедиции по линии военной приёмки; заверенную копию отдельно направил Загряжскому по инспекторской линии. Записка шла официально, по двум служебным каналам, и исчезнуть под одним вельяминовским сукном уже не могла. Он знал, отдавая её в окошко экспедиции, что письмо дойдёт. Только от письма своего не ждал теперь ни облегчения, ни той скупой радости, какой прежде дорожил. Бросил пакет — камень в воду, зная глубину наперёд: дойдёт до дна и ляжет. Всколыхнёт ли что — не ему уже было ведать.

День ноябрьский короток. Он вышел с почты в раннюю синь и пошёл к себе, в Заречье, через мост, и снег под ногою не лопался, как лопался месяц назад ледок, а садился мягко, без звука, и оттого шаги выходили чужие, неслышные. Заводский гул тянулся за ним через снег. Впереди, в слободе, теплились редкие огни, и тянуло дымом из труб — кислым, банным, домашним.

У Аграфены Тихоновны он стоял на квартире с лета и за эти месяцы выучил дом наизусть — не глазом, а тем чувством, каким мастер знает свой станок, не глядя. И, ещё не дойдя до крыльца, он понял: что-то стоит не так. В сенях не было огня. Из трубы над её половиной не шёл дым. В пору, когда хозяйка всегда уже гремела ухватом и попрекала его, что застудился — стояла глухая тишина, и тишина эта была тяжелее всякого шума.

Он вошёл. В горнице пахло нежилым холодом непротопленной печи. В красном углу перед образами теплилась одна лампадка, и в малом её свете он увидел Аграфену Тихоновну. Она сидела на лавке прямо, не сложив рук для отдыха, а пусто уронив их на колени, и комкала, не замечая, край фартука — мяла в кулаке и отпускала, и снова мяла. Перед ней на столе, на чистой столешнице, лежала серая четвертушка, развёрнутая.

— Аграфена Тихоновна, — окликнул он.

Она подняла лицо. Глаза были сухие, и от сухости их делалось страшнее, чем от слёз.

— Воротились, Сергей Петрович, — сказала она, и голос был её, тёплый, певучий, тульский, только из него вынули что-то, отчего он шёл теперь ровно, без подъёма и спада, как идёт вода подо льдом. — А я вот сижу. Прости, не топлено. Не собралась нынче.

— Что, — сказал он, не спрашивая. Он уже знал.

— Митрофанушку моего убили, — сказала она тем же тёплым, негромким голосом, каким говорила прежде про дороговизну, про то, что кринка с лета вздорожала на копейку, про погоду. — Вон, земляк отписал, Лукьян, Дарьин сын; с им в одной роте был, теперь в лазарете отлёживается, рука у него перебита. Раньше казённой бумаги поспел. Казённая, бают, после придёт, в списках, да когда ещё их пропечатают, те списки… А Лукьян сам видал, своею рукой писал, покуда здоровая.

Она положила ладонь на четвертушку, не подняв её, только погладив — как по голове.

— Винтовку-то у него отняли, у Митрофана, — сказала она, и впервые голос её дрогнул — не на горе своём, а на этом, несуразном. — Помнишь, летось писал, дали наконец, радовался: на двоих, мол, одна была, ждали, покуда у соседа убьют да отдадут, а тут своя. Отняли. Свели их, какие помоложе, в особую команду — как же её Лукьян-то зовёт… которые с одними гранатами на немца ходят, без ружья. Дали по десятку гранат. Там его и…

Хабаров стоял и не садился. В нём, против воли, пошёл счёт. Команда бомбометателей. Приказ, что он читал стоя, не сняв пальто, недели две тому. Десяток жестянок в руку. Три — пять секунд от накола до разрыва. Сентябрьская проба: из тридцати одиннадцать легли годной воронкой, тринадцать рвануло до срока, шесть не дали огня. Едва больше трети годилась; тринадцать из тридцати — почти через одного — рванули раньше срока. Счёт сходился сам собой, страшной своей стройностью, и подводил к одному числу, которого не было и не могло быть.