— Вы, кстати, список продуктов не забудьте составить. Крупы, масло, чай, хлеб, какой едите, рыбное и мясное, — напоследок заметил Гера и достал из кармана сложенный в четверть листок. — Тут примерные цены и магазины. Ну и мой прайс за доставку и закупку. Вы не пугайтесь, все демократично, по-соседски. Подработка у меня такая.
— Ладно.
Леонид Маркович впервые постарался ответить помягче. Последние годы одиночества и отрешенности изменили его. Давно он не получал столько внимания и заботы к себе, и ему стало неловко за свою грубость. Он протянул руку, чтобы взять листок, но выронил его, напуганный резким появлением кота.
Питомец спрыгнул то ли с холодильника, то ли с верхней полки буфета, сопроводив приземление на пол громким бархатным «мур-мяу». Промчавшись между ног Геры и Леонида Марковича, кот мгновенно оказался на столешнице у корзинок.
— Ого! А ты здесь откуда?
Гера поднял листок, подошел и погладил кота, который замурлыкал от удовольствия, но от намеченной цели не отвлекся: обнюхал торчащий пучок зелени, а потом с аппетитом набросился на румяную выпечку.
— Пошел прочь!
Леонид Маркович поторопился прогнать животное, но Гера остановил его:
— Ну вы чего, дядь Лёнь? Он голодный, наверное. Надо покормить.
— Знаешь этого беспризорника? — Леонид Маркович кивнул в сторону кота, сощурив один глаз, отчего на лице его пролегло еще больше недобрых морщин.
— Да это ж питомец хозяйки дома, — начал Гера и тут же поправил себя: — Бывшей хозяйки.
— Она что же, кота вместе с домом бросила? — вознегодовал Леонид Маркович, постепенно осознавая, какая напасть ворвалась в его план о тихой и спокойной старости.
— Да ну вы что! Не могла она его бросить. Сам, наверное, сбежал. Не может сельский кот в город перекочевать — это ж как льва из джунглей в клетку пересадить.
— Львы в джунглях не живут, — сердито перебил Леонид Маркович. — Тоже мне зоолог.
— Ну это я так. — Гера почесал затылок. — Для примера сказал. В общем, он и раньше сбегал, когда она на лето в город перебиралась. Тоскует, видать, пушистик по родным местам, по воздуху дикому, по воле.
— И что мне с ним теперь делать? — Леонид Маркович развел руками. — Может, к себе возьмешь, раз вы знакомы?
— Да я бы рад. — Гера набрал полную грудь воздуха, будто отвечал на экзаменационный билет и от ответа сейчас зависела его судьба. — Но у меня своих полный двор — и коты, и собаки. Да и не пойдет он ко мне — тут его дом. Не силой же брать.
— Вот же напасть, — расстроенно бросил Леонид Маркович куда-то себе под ноги.
— Да вы не переживайте, дядь Лёнь, — успокаивал его Гера, а сам тем временем отламывал пирожки, бросая смачные половинки трущемуся о ноги коту. — Думаю, она пропажу уже обнаружила и вернется за ним. Руфина Григорьевна этого кота из Италии привезла, гордилась им, хвасталась даже, будто кот в селе — невидаль какая.
— Тьфу ты! — Леонид Маркович и слышать больше не хотел ничего об Италии и всем, что с ней связано. — Скорее бы уж забрала.
— Ну скорее не получится. Летом точно не ждите.
— Это еще почему?
— А вы не заметили, что ваш дом на лес смотрит, а окружен степью.
— Ну и что?
— Ковыльной степью. Когда ковыль зацветал, Руфина Григорьевна в город сбегала. Аллергия у нее. А у нас тут степь из нескольких видов — красота, конечно, невозможная, но период цветения долгий — с мая до самого августа. Еще и из-за погоды может сдвинуться. Короче, до сентября Руфина точно не сунется в Сагибово. С возрастом-то все эти болезни тяжелее переносить. Душно ей тут стало.
Леонид Маркович попытался не подавать виду, но на лбу его пролегла настолько глубокая морщина, что сошла бы за одну из книжных полок на другом конце зала.
— И что мне с ним, до самой осени мучиться? — хмыкнул он.
— Ну почему мучиться? Подружились бы. Все же не в одиночестве прозябать.
— А чего, эту ковыль-траву не извести, что ли?
— Ну как же, сын ее приезжал, пытался скосить, я сам видел. Но ему, городскому, невдомек, что ковылю покосы только на пользу — он тогда и живее, и бодрее колосится. Я, конечно, не подсказал ему ничего. Не понравился он мне — было дело, понял я, что он гадкий человечишка…
— Гадкий, — задумчиво кивнул Леонид Маркович, теперь уже со знанием дела. — А ты сам-то чего ей не помог?
— Не смог. Аллергию пережить можно, а вот… — Он вздохнул. — У меня матушка отца после инсульта выходила, на ноги поставила — отваром ковыля его поила. А так бы и лежал параличом скованный. Правда, через три года все равно помер от повторного удара, но, кто знает, может, та трава еще кому сгодится.
Гера бросил коту оставшиеся кусочки угощений, отряхнул руки и направился к выходу.
— Кота, кстати, Франческо зовут, — заметил он напоследок, подмигнув растерянному старичку, и вышел вон.
— Франческо, ну конечно. — Леонид Маркович закатил глаза, а потом бросил хриплое «брысь» и неуклюже махнул вафельным полотенцем, чтобы прогнать питомца.
Кот то ли фыркнул, то ли чихнул, одним ловким прыжком достиг столешницы и сиганул в приоткрытое окошко над раковиной.
Леонид Маркович направился к входной двери, чтобы по привычке запереть ее на три оборота ключа, но в новом доме дверь запиралась совершенно по-другому, и ключ не понадобился. Ощущая себя уже увереннее и по-хозяйски, он со знанием дела провернул медный язычок-защелку и одобрительно кивнул, сжав губы коромыслом, — такой замок точно убережет его от нежелательных посетителей.
Завтрак Леонида Марковича в это утро не требовал усилий и оттого даже принес ему легкую радость. Он полностью распахнул газетную обертку, освобождая пирожки, которые еще не успели остыть, наполнил и включил чайник и, не дожидаясь, пока тот закипит, принялся уплетать румяную выпечку.
Перекусив, Леонид Маркович направился разобрать чемоданы. Выполнение даже легких дел давалось ему с трудом, особенно после приема пищи. Он чувствовал привычную тяжесть в животе и еще большую усталость в теле, относя их к симптомам старости и уговаривая себя привыкнуть, примириться с ними. Малейшие догадки о том, что это были последствия неправильного питания, он втаптывал в тугую почву собственных размышлений, закрывая на них глаза и проходя мимо. Старость — только она была виновата во всех его недугах и трудностях. И конечно, беспросветное одиночество — а родственники не в счет, они интересовались его житьем только в выгодных для себя моментах. И моменты эти на поверхности, ясны как божий день: квартира и редкие хождения за внуком в детский сад — больше ничего. Все же, кто бы что ни говорил, а старость делает тебя уязвимым во всем. Будь он в расцвете сил, в нем бы нуждались, о нем бы помнили, с его мнением считались бы.
Счет и старость — родственные состояния, именно состояния: старики подсчитывают каждую мелочь и ведут строгий учет магазинным акциям и скидочным дням, знают, где подешевле; щедро отмеряют непрошеные советы и накопленные мудрости на чей-то счет; пересчитывают хорошие годы и события, которые были «в наше время», но померкли и не возвратятся даже бледным подобием; считают прожитые годы и навскидку отсчитывают себе столько, сколько, по их мнению, еще осталось. Леонид Маркович не считал ничего — он давно утратил смысл каждого дня и просто жил с мыслью, чтобы люди оставили его в покое, не трогали и не докучали и чтобы сама жизнь пронеслась, не растягивая свой остаток и избавив от мучений одинокого и несчастного существования.
Но сколько бы ни было ему еще отмерено дней, оставшиеся дела и заботы нужно было довести до конца. И когда скромные чемоданы были разобраны, зубная щетка оповестила ванную о своем переезде, овальный плетенный из лоскутов коврик, гревший полозья кресла-качалки, был перенесен с первого этажа на второй и постелен у кровати; колокольчик внука, который Леонид Маркович случайно обнаружил тогда на полу за шторой, и фотокарточка с Зоей заняли почетное место на прикроватной тумбочке, можно было считать, что в истории с переездом прозвучала финальная нота. Громкая и неожиданная, как начало нового дня. Однако перед ней раздалась тоскливая, сбившаяся с лада и осиротевшая — из свадебной музыкальной открытки, которую Леонид Маркович непременно захватил на память. Открытка давно пожелтела, уголки ее распушились, а мелодия внутри больше не пела торжественную, праздничную фразу — только зависшая унылая одинокая нота бесконечно пищала какой-то немузыкальный слог «ти-и-и-и». Все эти обрывки памяти, не находя связи с настоящим, отправились на полку — пылиться, молчать и тускнеть, потому что финал, который они олицетворяли, теперь менялся.
