Но на встречах, каким бы насыщенным ни было прозаическое путешествие накануне, Леонид Маркович чаще оставался вольным слушателем. Окружающие высказывались, восхищались прочитанным, трясли в руках принесенные томики. Леонид Маркович, манерно махнув ладонью и небрежно кивнув, угрюмо отрезал: «Я пропущу ход». Его не уговаривали, понимали, привыкли. И уже следующий рассказывал с задором и любовью. А Леонид Маркович вспоминал и думал о том, что привело его в их компанию, — вовсе не любовь к книгам, а угощения и холодные напитки сманили, завлекли, заставили соврать и остаться. Но, побывав однажды в кругу открытых и интересных разговоров, он и их стал любить, привязался, чувствовал необходимость в этих встречах и жажду к чтению. Хотя и не сознавался на людях, скрывал заинтересованность. Все так же бурчал, о себе не рассказывал, мало проявлял участия и инициативы. Но его принимали и любили даже таким. В конце концов, как сказала Агата, книги рады каждому читателю: жизнелюбивому и угрюмому, тихому и говорливому, спокойному и неуемному, выплескивающему чувства напоказ или таящему их в себе непреложно и строго — любому. А они уж тем более.

Агата была хорошенькой. Доброй, чуткой, внимательной. Она скромно улыбалась каждому и озарялась сияющей улыбкой, когда кто-то говорил о книге больше, чем просто «мне понравилась эта история». Она говорила, что в книгах можно найти ответы на любые вопросы и рецепты от любых недугов.

Правда, рецепта от своей беды она еще не нашла, наверное, потому и продолжала читать книги, пока все они не иссякнут в библиотечных списках или пока не случится чудо.

— Мне и правда легчает, — созналась она неожиданно, не растеряв при этом своей лучистой улыбки и все того же скромного и милого очарования простой сельской девушки. — На мой вопрос ответа нет, но я успокаиваюсь, перебирая чужие судьбы. Утешаюсь тем, что в конце концов каждый обретает то, что ищет. Разве не это главное? Если нет ответа, то обязательно найдется пример, символ или путь, знаменующий, что надо продолжать идти. И я буду идти, пока во всех книгах мира не закончатся слова. А если для меня слов не найдется, значит, смысл был в том, чтобы быть символом, примером или ответом для кого-то другого.

Ее случайное признание коснулось Леонида Марковича, когда в один из вечеров он задержался, доедая сахарный пирог с облепиховым вареньем и допивая остатки холодного ягодного чая. Он обещал, что поможет прибрать кабинет после встречи, вытряхнуть и сложить на полки коврики и подушки, вымыть чашки и блюдца.

Агата была взволнована, как, впрочем, в конце каждой встречи, подводя ее итоги и так поэтично философствуя, как в обычной, некнижной жизни не сумела бы выразить ни одну свою горькую мысль. Она сгребала со столика крошки и мятые салфетки и вдруг начала рассказывать:

— Я, наверное, эгоистка, раз все это создала? Вы же так думаете? Собираю вас всех, отнимаю время, заставляю делиться чувствами, читать, в конце концов, все эти печальные истории… Да кому они вообще нужны, эти книги!

Леонид Маркович подумал, что последний кусок пирога был лишним и сейчас застрял у него в горле сухим острым комком.

— Получается, мне нужно было какое-то спасение, и я нашла его здесь. — Агата будто нечаянно присела напротив, небрежно уронив на стол блестящий чайный поднос. С него тут же просыпались обратно бумажный мусор, фантики и запеченные до черноты карамельные звездочки, которые не удались сегодня в десерте и которые никто не ел. Она продолжила, не дожидаясь ответа. Впрочем, по всей видимости, он ей был не нужен. Леонид Маркович понял это и просто приготовился выслушать.

— Вот вы думаете, что я всегда такая улыбчивая и заботливая, что у меня и проблем-то никаких нет, да? Знаю, что думаете. И другие так думают. А на самом деле все не так. Никто же не знает, о чем я по-настоящему страдаю.

Леонид Маркович раскрыл было рот, чтобы что-то возразить или поддержать беседу, но тут же смолк. Он и правда не знал, что ее могло тревожить. Жизнерадостность, которую источала Агата, ее теплый голос и участие во взгляде говорили о другом: она живет свою лучшую жизнь, легкую, беззаботную, наполняет себя радостью любимых увлечений, уверенностью удач и светом искренних откликов ее друзей, совершенно не тронутая и не раненная еще жизненными истинами.

— Мне порой кажется, что все, кто с нами тут обсуждают истории, смотрят на них из своих пережитых окошек. И каждую книгу примеряют к себе, к своей боли, к своей проблеме. Ответы в книгах множатся, но в руках нуждающихся фразы приобретают форму мази или таблетки от любого недуга. Вот нас тут много, а лекарство одно на всех, потому что каждый понял и принял его по-своему. Каждый нашел в книге свой смысл и свое исцеление, понимаете?

Леонид Маркович едва кивнул. Тень мрачной задумчивости пролегла поверх глубоких морщин на его лице. Он невольно слушал, молча, почти окаменев и не выражая никаких эмоций ни мышцей морщинистого лица, ни похлопыванием по плечу, ни теплым объятием — никак. Будто его и не было в этих стенах, а история должна была быть рассказана…

Агата гордилась и безумно радовалась, что ей удалось вырваться, оставить жизнь в провинции, поехать в большой город и поступить. Большой город хоть и был в нескольких часах на поезде от Сагибово, а все же столица области — есть чем похвастать.

В университет ее не взяли, но зато в педколледж с руками и ногами ухватили, еще и общежитие бесплатное оформили — нарадоваться не могла. Учитель музыки — немудреная профессия, а работать везде возьмут: и в школе, и в саду, да и в Доме культуры пригодится.

Училась Агата прилежно, преподавателям полюбилась сразу, и Ольга Владимировна, ее наставница по дирижированию, упросила директора взять Агату в их ансамбль. Так Агата познакомилась с Николаем.

В ансамбль определяли исключительные таланты колледжа, самородки, а потому ребята выступали и в областной филармонии, и в театрах, на площади в День города, да и во всех университетах и школах были желанными гостями. Репетировали, не жалея связок, каждую свободную минуту. И любую минуту они — Коля и Агата — ждали внеплановых распевок, сборов в дирижерском кабинете после пар, репетиций общих и отчетных — каждых, чтобы постоять рядом, скромно улыбнуться, раствориться от огонька во взгляде друг друга, легонько и незаметно прикоснуться кончиками пальцев.

И все завертелось, вскружило голову: от безумной радости, уносящей под небеса, до тошноты, когда день бросает тебя в объятия разлуке, — будто те самые качели, о которых они пели в новой динамичной и эмоциональной аранжировке Ольги Владимировны:

Lesti, lesti! Via! Montiam su la! Lesti, lesti! Via! Montiam su la! Funiculi funicula…[3]

Все стремительно началось и так же стремительно закончилось.

Но до финала как же красиво и нежно он за ней ухаживал! В общежитии они больше не прятались, сцепились в одно целое, нерушимое и целыми днями сидели возле друг друга. Занимались учебой, ели, ходили в магазин, в библиотеку, распечатывать ноты — да что угодно, лишь бы вдвоем! Плавились от собственного жара, словно кусок еще сырого, незавершенного глиняного шедевра. Сливались, соединялись полностью, всем своим присутствием знаменуя единство и верность, которые непременно суждены и утверждены.

Обещали друг другу во что бы то ни стало старательно доучиться в колледже, а после поехать вместе в Хабаровск — поступать в Институт искусств. Обещали, клялись, скрещивали пальцы на удачу, радуясь общим мечтам и целям.

— А после, конечно, поженимся, — мечтательно добавлял Николай. — Снимем квартиру, будем работать в одном театре, ты всегда будешь моей музой, моей Джульеттой, и я буду целовать тебя даже на большой сцене, перед тысячами зрителей…

Когда у Агаты умерла мать, ей пришлось все бросить и вернуться в Сагибово. Николая она бросать не собиралась никогда и ни за что на свете. Верила, что он поймет ее положение и не раздумывая примчится следом, сюда, в этот спокойный, прекрасный край. А как иначе поступают любящие и верные?